Домик «Тростник» был шрамом на холёном лице яхт-клуба Ванзе. Настоящей фавелой, если применять мерки клиентов, чей недельный доход превышал десять тысяч евро. Любой другой, впрочем, счёл бы этот сарайчик с кондиционером, забившийся в самый дальний угол у воды, вполне сносным жильём. Крошечный фахверковый домик. Его деревянные балки давно молили о краске, но кому какое дело до мольбы старых досок?

Внутри пахло не соляркой. Лавандой. Стерильная чистота, будто Тильман только что завершил здесь ритуал еженедельной уборки. На секунду мне захотелось позвать его. Показать на идеальный порядок: аккуратно развешанные инструменты, смотанные канаты, якоря, крюки, кранцы — целый арсенал морского скарба, в котором я не смыслил ровным счётом ничего.

Но Тильман был моим часовым снаружи. А я остался заперт с андрогинным отпрыском обувного Саурона.

— К чему такая конспирация? — спросил я, когда Георг-младший скользнул внутрь через минуту после меня. Над головой, раскачиваясь, мигала стилизованная под старину корабельная лампа. Фальшивка. Как и многое здесь. Сидеть было негде, мы застыли на массивных досках пола. (Минус один балл в карму клуба. Мой отзыв на TripAdvisor будет безжалостным.)

— Мы с Изольдой играли здесь в прятки. Когда были маленькими, — сказал он. Это не было ответом. Но в этой фразе я услышал больше, чем в любом прямом объяснении. Бильдштоки. Берлин. Членство в клубе ещё с детства. И эта тоска в его голосе — тоска по времени, которое не вернуть. Значит, когда-то они с Изольдой были близки. По-настоящему.

— Тогда здесь не было этой показухи. Просто парусный клуб. Маленькие шлюпки. Повсюду у берега стояли эллинги с треугольными крышами, а между ними мы жарили сосиски. Сегодня за такое, наверное, казнят.

— Смерть, равносильная визиту на фабрику вашего отца в шлёпанцах «Puma»?

— «Adidas» он ненавидит ещё сильнее, — на губах Джуниора мелькнула тень улыбки, тут же погасшая. — Эллинги снесли. А ведь они были идеальны. Двойное дно под досками. Изольда боялась туда лезть. Я всегда выигрывал. А сейчас… — он с силой топнул ногой. — Всё новое. Добротное. С фундаментом.

— Если бы мне понадобилась лекция на тему «раньше трава была зеленее», я бы съездил к родителям. Что вам нужно?

— Вы издаёте книги?

— Нет. Я помогаю им увидеть свет.

— А-а, — протянул он с таким видом, будто разница между акушером и матерью для него была несущественной.

— К чему этот вопрос?

— У меня кое-что есть. Он стоял босиком, с обнажённым торсом, в джинсах настолько узких, что моя мать немедленно предрекла бы ему бесплодие через пять минут. Я окинул его взглядом, пытаясь понять, где, чёрт возьми, в этом прессе для тестикул он прячет рукопись, которую вот-вот попытается мне всучить. И мысленно закатил глаза.

— Серьёзно?

— Я знаю, о чём вы думаете. Очередной графоман. Один из миллионов, кто считает, что его выстраданные на ноутбуке откровения изменят мир. Но мне это не нужно. Ни слава. Ни деньги. Ни имя на обложке.

— А что же?

— Я хочу его уничтожить.

— «Его» — это вашего отца?

Он кивнул.

— Тогда просто пройдитесь по его яхте в грязных ботинках. Снова призрак улыбки. А затем слова, которых я никак не ожидал.

— Могу я дать вам кое-что почитать? Я покачал головой.

— Нет.

— Почему?

— Вы мне не нравитесь. А я, если есть выбор, работаю только с теми, кто мне симпатичен.

— Вы мне тоже не нравитесь. Но я в принципе считаю людей дерьмом.

— Ваш отец не большой поклонник концепции «человек» в целом, — заметил я.

— Он козёл. И с меня хватит. Годами он заставляет меня платить за то, что я не смог вернуть ему дочь. Я завязал с наркотиками, закончил учёбу, вкалывал на самой грязной работе в его компании, рвал задницу…

— …и всё равно лебезили перед ним, как послушный щенок. Боже, вы ведь помогаете ему убить собственную сестру! Мою невесту. Почти беременную. Почти мёртвую.

Георг-младший вскинул голову. — Вы ничего не понимаете.

— Так просветите меня.

— Я и пытаюсь. Дайте мне email. Личный. Чтобы письмо не сгинуло в спаме у секретарши. Я пришлю вам всё, что годами собирал на отца. Вы охренеете, когда увидите, в каком дерьме он погряз.

— Впрочем, не настаиваю, — он развернулся к выходу.

— Так быстро сдаёшься, мальчик?

Он замер у двери. Не сдавался.

— Что вы за агент такой? Я думал, вы помогаете обеим сторонам. Не хотите помочь мне — помогите издательствам. Подумайте, какой бестселлер вы упускаете. Я устало вздохнул.

— О, я не сомневаюсь, что ваш слезливый грибковый эпос в духе «Будденброков» можно было бы пристроить. У меня даже название готово: «Бильдштоки. The Shoe Must Go On» (Обувь должна быть надета). Но я не ваш отец. Я не делаю деньги любой ценой.

— Вы лжёте самому себе, — выплюнул он на прощание. — Вы просто боитесь правды. Потому что уже сами стали частью этой проклятой семейки. Бум. Дверь захлопнулась с такой силой, будто в моей черепной коробке лопнул какой-то сосуд. Я смотрел, как его силуэт спрыгнул с трёх ступенек и растворился на газоне. И был вынужден признать: маленький полуголый братец Изольды только что заставил меня усомниться во всём.

— Всё в порядке? — голос Тильмана вырвал меня из ступора, когда я вышел под слепящие лучи солнца.

— Да, — солгал я. — Мне нужно в агентство. Срочно. Исправить одну ошибку. Тильман не задавал вопросов. Он просто посмотрел на меня. И одним предложением сломал мне рёбра, вырвал из груди сердце и растоптал его в пыль. Просто сказав:

— Уже поздно, Дэвид. Пен звонили из клиники. Она отправила тебе сообщение. Ты должен ехать к Изольде. Немедленно. Она умирает.

 

Отправить