Полиорганная недостаточность. Запредельные показатели крови. Мультирезистентный штамм.

Возможно, доктор Швенков произносил полноценные предложения. С подлежащими и сказуемыми. Но мой мозг выхватывал лишь эти слова-клейма, выжигая их на подкорке. Приготовиться. Прощаться. Конец.

Я порвал две пары перчаток, прежде чем третья наконец натянулась на трясущиеся пальцы. Вонючий латекс. Презервативы для ядовитых истин, от которых нет защиты. Медсестра помогла мне облачиться в стерильный халат. Путь к койке Изольды. Дорога к открытому гробу.

— Привет, книжная сова, — прошептал я неподвижному телу. Всего три дня назад мы спорили, можно ли считать каннибалами тех, кто практикует уринотерапию. Теперь казалось, что у меня больше никогда не будет шанса рассмешить её. — Я знаю, ты меня слышишь, — сказал я, хотя её лицо, застывшая маска, кричало об обратном. — Ты ведь просто притворяешься, да? У тебя всегда такой вид, когда ты спишь. Рот приоткрыт, слюна… Я бы сфотографировал, чтобы потом дразнить тебя. Выложил бы в Инстаграм… — голос сорвался.

— Они… они… — я сглотнул и начал заново. — Врачи попробуют новое лекарство. Оно сработает. Я уверен. Отёк на голове уже почти сошёл. Я взял её руку. Ледяная.

— Пожалуйста, вернись. Мои пальцы скользнули по её шрамам. И впервые я заметил, что три выпуклых рубца, если включить воображение, похожи на стебли цветов. С шипами.

— Неважно, что ты сделала. Неважно, кем ты была. Меня не волнует прошлое, если у нас есть будущее. Говорят, перед лицом смерти все становятся верующими. Я же стал до тошноты пафосным.

Время в реанимации — это не время. Это тягучая субстанция без начала и конца. Монотонное шипение аппарата ИВЛ вгоняло в транс. За окном сгустились сумерки, а потом наступила непроглядная ночь, похожая на состояние моей души. Только жара не спадала. Словно сам ад приоткрыл свои врата, давая мне ощутить вкус чистилища, которое ждёт меня, если я её потеряю. Жизнь без Изольды — это преддверие ада. Но с другой стороны…

Мог ли я быть уверен? Допустим, случится чудо. Она выживет. Смогу ли я смотреть на неё как прежде? Смогу ли я игнорировать ложь? Её прошлое, эта родинка, беременность, вся эта паутина нестыковок… Сколько можно простить, прежде чем предашь самого себя?

С этими мыслями я провалился в сон. Когда я открыл глаза, сквозь жалюзи пробивался рассвет. Состояние Изольды не изменилось. Но «стабильно плохо» — это ещё не «мертва». Я встал. Суставы затрещали, как лопающаяся пузырчатая плёнка. Мысли превратились в топь. Один неверный шаг — и тебя засосёт.

Туалет. Комната ожидания. Чёрный кофе из автомата. Пойло, которым следовало бы поить пациентов в паллиативном отделении, чтобы ускорить их уход в мир иной. Желудок свело спазмом. То ли от кофейного суррогата, то ли от ужаса, что моя жизнь вот-вот сорвётся в штопор.

— Господин Долла? Медсестра с тугим пучком на голове. В её глазах — профессиональное сочувствие.

— Простите, здесь остались вещи вашей невесты. Она протянула мне пакет из супермаркета. Из тех старых, пластиковых, за которые в хипстерских районах Берлина тебя готовы линчевать. Пакет был набит одеждой Изольды. Тем, что было на ней в тот день.

— Он стоял у нас в сестринской, — торопливо добавила она. — Одежда грязная, в крови, её нужно постирать, прежде чем вы… …заберёте её, чтобы передать гробовщику. Мой мозг услужливо закончил фразу. Я кашлянул.

— Да. Конечно. Спасибо. Я сел на жёсткую стальную скамью, с пакетом на коленях. Словно с урной с прахом. Я вытащил её блузку. Ту самую. С презентации, на которой я провалился. Я вдохнул её запах — призрак жизни посреди стерильной смерти. И уже собирался запихнуть вещь обратно, когда наткнулся на прозрачный пакетик с зип-застёжкой. Внутри — мелочь, помада, её обручальное кольцо.

И ключ. Ключ от машины.

Я смотрел на него, и мир сузился до этого маленького куска металла и пластика. Не её ключ. У Изольды не было машины.

По крайней мере, я так думал. До этой секунды.

 

Отправить