К протоколу: обувь я не снял. Пусть будет так. Тот, кто вышвыривает четыреста тысяч евро в год на одно лишь содержание этой плавучей махины, уж как-нибудь переживёт профессиональную чистку палубы после моего визита. Это моё мнение.

Тильман же, напротив, — как бы глубоко он ни презирал этого типа — уловил желание Бильдштока с рабской точностью и покорно оставил свои стоптанные кроссовки на пирсе. Удивительно, что он рефлекторно не бросился на колени драить палубу.

Мы устроились на средней солнечной террасе, за столом, ради которого, должно быть, пал небольшой лес. Сервировка была такой, будто здесь вот-вот начнут праздновать семьдесят пятый день рождения какого-нибудь русского олигарха. Мой кухонный стол треснул бы пополам под одной только вазой, монументально возвышавшейся в центре. Лепестки белых орхидей в ней подрагивали от ледяного дыхания кондиционера. Да-да, кондиционера. Под открытым небом.

Приятно было осознавать, что Бильдшток презирает людей и окружающую среду по крайней мере в равной степени.

— Сколько у вас тут народу в команде? — спросил я, потому что каждые две минуты перед нами возникало новое лицо, снабжая нас напитками, фруктами и влажными салфетками.

— Восемь, включая капитана.

— И все они здесь спят?

— Большинство живёт на берегу.

— Но когда вы на борту, все обязаны носить униформу с вашим фирменным логотипом?

Бильдшток, всё ещё облачённый в шёлковый халат, самодовольно ухмыльнулся.

— Уверен, они носят её и в свободное время. Испытывают гордость от того, что им позволено её носить. А теперь давайте закончим этот бессмысленный ритуал: мой ответ на вопрос, ради которого вы сюда притащились, — нет. Я не собираюсь пересматривать своё решение и отзывать иск против больницы.

— Я не это хотел спросить, — сказал я.

— А что же?

— Я знаю, если вы что-то вбили себе в голову, вы это доведёте до конца. Вы не хотите, чтобы вашу обувь продавали за бесценок, — и вы открываете собственные магазины. Человек, который роет у себя дома озеро, чтобы засыпать с видом на воду, воспринимает реальность в лучшем случае как спарринг-партнёра. Для вас не существует слова «невозможно».

— Не могу с вами не согласиться, — он расплылся в довольной улыбке. Пора было завязывать с лестью, если я не хотел, чтобы он прямо здесь начал мастурбировать.

— Вот только с хождением по воде у вас пока не ладится. Может, стоило взять яхту на полметра короче, а на сэкономленные деньги записаться на курсы плавания для начинающих?

Его настроение вернулось в привычное русло — в область холодного презрения.

— Вы эгоцентричный маньяк, но вы никогда не действуете безрассудно. Так объясните мне. Почему?

— Почему я хочу исполнить последнюю волю своей дочери?

— Оставьте эту патетику. Мы оба знаем, что Изольда не хочет умирать, — отрезал я. Тильман кивнул.

— Почему вы так уверены? Вы ведь её совершенно не знаете.

— Неужели?

— Иначе вы бы знали, что для меня Изольда мертва. Давно. Во всех смыслах.

Тильман отпил из стакана, где долька лайма плавала так же бесцельно, как и я в собственной жизни.

— Что же случилось, — спросил он, — раз вы теперь жаждете ей отомстить?

Бильдшток, не сводя с меня глаз, ответил: — Не знаю, что вы в ней видите, господин Долла. Может быть, то же самое, что и я, когда ей было восемнадцать. Изольда была самой красивой, самой своенравной и самой умной девушкой, какую я когда-либо встречал. Идеальная преемница.

— …а потом у неё хватило наглости обзавестись собственной личностью.

— Нет. Она хотела изучать экономику в Берлине, чтобы пойти по моим стопам.

— Но?

— Но она попала в дурную компанию. Хотя с виду семья производила самое благоприятное впечатление.

— Какая семья?

— Та, у которой она жила во время учёбы. Он — успешный импортёр кожи, мы много сотрудничали. Она — фармацевт. Изольда ведь очень домашняя, вы, надеюсь, это заметили. Она должна была помогать хозяйке по дому, иногда присматривать за ребёнком. Взамен — бесплатное жильё и питание…

Словно она в этом нуждалась. Но, как гласила одна из «папочкиных любимых цитат для девичьего альбома», — так их называла Изольда, — у богатых учишься экономить.

— Но? — повторил я, потому что Бильдшток явно не договорил.

— У хозяина дома был непутёвый сын от первого брака.

— Такой же непутёвый, как ваш?

К моему изумлению, старик печально кивнул.

— Не стану спорить. Знаете, господин Долла, есть одна вещь, которую вы должны обо мне знать. Какой бы неприятной она ни была, я всегда говорю правду. Я бы в жизни не подумал сделать Георга своим преемником. Когда наверху раздавали мозги и талант, Изольда громче всех кричала: «Я здесь!». Если бы мой сын хотя бы на день встал у руля, моя фирма объявила бы о банкротстве. Именно поэтому я так разочарован, что Изольда всё разрушила, встав на кривую дорожку.

— Дорожка не становится кривой только потому, что она не ваша!

— Вам бы тексты для печений с предсказаниями сочинять.

Тильман вмешался: — О чём речь? Алкоголь, наркотики, мужчины?

— Обо всём сразу.

— Тяжёлые наркотики? — уточнил я. Чувство было такое, будто та «семенная бомбочка», которую я забросил в образцовый сад Хаука, взорвалась прямо у меня в черепе, и сознание мгновенно заросло ядовитым плющом диких мыслей.

— И ещё тяжелее, — подтвердил Бильдшток. — Всё, чем можно отравиться, она глотала, колола или вдыхала. Это было лет семь назад… И всё ради того, чтобы произвести впечатление на того ублюдка, в которого она влюбилась.

Я вспомнил фотографию на своём холодильнике: Изольда с неизвестным мужчиной. Семь лет назад? Вполне могло быть. Мозг пронзила другая мысль: сколько лет пропавшей Пие? Семь. Точно. Ещё один ключ. Без замка.

— Как звали того парня? — спросил я.

— Паразит, — ответил Бильдшток. — Другого имени у меня для него никогда не было.

Он с потерянным видом разглядывал перстень-печатку с гербом компании на своём пальце. Волны тихо плескались о борт, словно лёгкие похлопывания по моему затылку. Лёгкий ветерок одобрительно посвистывал. Но мне было не до морской романтики. Отец Изольды рассказывал всё это — и это было странно —с всё более расслабленным лицом. Прошло несколько мгновений, прежде чем я понял: он не облегчает свою душу. Он обременяет мою. И чем сильнее его слова ранили меня, тем лучше становилось этому старому козлу.

— Он называл себя Магнус. Она переехала с ним в какую-то безумную коммуну. Только и делала, что тусовалась. Спустила деньги, выделенные на всё обучение, за несколько недель. Прошло время, прежде чем я узнал о её провалах в университете. И тогда я совершил самую большую ошибку в своей жизни.

— Рекламная пауза? — съязвил Тильман. — Чтобы узнать продолжение, нам нужно пересесть на другую вашу лодку?

— Я послал Георга вытащить её из этого болота. Вернуть в Саарлуи.

— И что случилось? — спросил я.

— То же, что случается, когда на ветку фикуса вешаешь человека. Он не справился. Его самого засосало в тот же омут, что и Изольду.

Я хотел было его поправить — ведь, строго говоря, это Изольду затянул водоворот мистера Паразита, — но Бильдшток говорил слишком быстро.

— Я точно помню, это было тринадцатого мая. Я ничего не слышал ни от сына, ни от Изольды, поэтому сделал то, что делаю всегда, когда окружающие терпят крах. Я взялся за дело сам и поехал в Берлин.

Тут я не сдержался. Вместо того чтобы сохранять хладнокровие, я бросился в атаку. — Вы неудачник!

— Я?

— Да. По вашим же собственным меркам. Разве не вы говорили в интервью, что любой сотрудник, который приходит со словами: «Шеф, у меня большая проблема», — это жалкий неудачник?

Он кивнул. Это был его девиз. Его мантра. Любая большая проблема когда-то была маленькой. Почему вы не пришли ко мне тогда? И что ещё важнее: почему вы не решили её сами?

К моему изумлению, он согласился. — Верно. Здесь я потерпел неудачу. В Берлине я нашёл Георга в квартире Изольды. Разбитого, накачанного героином и кое-чем похуже. Она бросила его одного со своими дружками-наркоманами, в то время как сама… — он сделал неопределённый жест рукой.

— В то время как сама что?

— В то время как сама продавалась мужчинам за деньги.

Барабанная дробь. Удар тарелок. И финальный аккорд, от которого рушится мир. Конечно, старик выдержал эту паузу лишь для того, чтобы взобраться на канаты ринга и провести свой коронный приём.

Изольда… проститутка?

— Это неправда, — выдохнул я, и голос прозвучал так, будто Георг-старший только что пробил мне солнечное сплетение.

Я возражал, но в голове уже билась мысль: это ключ. Ключ, который с отвратительным щелчком подошёл ко всем замкам, что я нашёл до сих пор: ложь Изольды о родинке, татуировка с тремя розами, болтовня мамы Черри о добровольных услугах смертельно больным.

Бильдшток увидел мой шок и насладился им. Теперь я был там, где он хотел меня видеть: обмякшим в углу ринга, пока он вбивал в меня всё новые и новые уродливые «истины».

— Вы утверждаете, что знаете мою дочь, знаете, о чём она думает и чего хочет, но при этом понятия не имеете о целой главе её жизни, которая сформировала её как ничто другое? Смешно.

— Я не верю ни единому вашему слову.

Это тронуло его не больше, чем попытка продать ему газету для бездомных.

— Верьте во что хотите, Долла. Верьте, что я — злодей, а моя дочь — изгнанная принцесса. Верьте, что шрамы на её запястье — от удалённой родинки, а не клеймо секс-клуба, где она работала. Верьте хоть в Зубную фею, жалкий вы глупец. Но больше никогда меня не беспокойте. Корпус лодки и так страдает от морских уточек — мне не нужно ещё больше подобной публики на палубе. Паоло?

Пока я, оглушённый, цеплялся за край стола, а Тильман, казалось, и вовсе потерял дар речи, из салона вышел матрос, чтобы проводить нас с яхты.

— Мы сами найдём дорогу, — выдавил Тильман слова, застрявшие в моём пересохшем горле.

Он пошёл вперёд. Головорез модельной внешности спускался по трапу прямо за мной. И тут это случилось.

Оглядываясь назад, я не могу объяснить, почему перед самым сходом на пирс я обернулся. Отца Изольды с этого ракурса уже не было видно. Но я почувствовал на себе чей-то взгляд. И действительно, на самой верхней палубе мегаяхты стоял Георг-младший.

Непутёвый сын. Слабак.

Он, должно быть, слышал наш разговор. Иначе я не мог объяснить, почему даже на таком расстоянии он выглядел таким глубоко печальным и смертельно раненым.

И почему он прислал мне сообщение, которое спустя секунду вспыхнуло на экране моего телефона.

«Домик „Тростник“. Через пять минут».

 

Отправить