Я гнал от себя мысли о том, что меня ждёт, если подделка документов вскроется в суде. Не из-за страха перед последствиями. А потому, что мне было глубоко, всепоглощающе плевать, что станет со мной, если Изольды больше не будет в этом мире.

Да, она мне лгала.

(Мысль о том, что она могла просто ошибиться насчёт беременности, казалась абсурдной. Если же ошибался я, если я всё не так понял в последние недели, то клиника на Шлахтензее плакала по мне куда горше, чем по Карлу Форлау.)

Да, она вырвала из своей биографии целые главы и солгала о шрамах на запястьях.

Но как бы я ни боялся новых, ещё более уродливых разоблачений, это ничего не меняло. Изольда по-прежнему оставалась для меня почти самой лучшей невестой на свете. Просто мир вокруг неё и меня сжался до размеров уродливой, искажённой театральной сцены. Но любовь… любовь никуда не делась.

Я знаю, она слепа. Но разве это плохо? Кто в здравом уме захочет жить в мире, где всё видно до мельчайших деталей? Каждая трещинка, каждый изъян, каждая ошибка. Так и до обсессивно-компульсивного расстройства, как у Тильмана, недалеко. Начнёшь войну со вселенной, которая — как известно любому, кто не спал на уроках физики — в силу закона энтропии вечно стремится к хаосу. Сколько сил ни вкладывай в отношения, они всё равно покроются трещинами. Как крыша дома, которая год за годом обрастает мхом, пока однажды не пропустит первую каплю дождя. Или как яхта «Маори М-125», которую перестали ежедневно начищать до блеска.

Тот, кому название «Маори М-125» ни о чём не говорит, вероятно, не может, в отличие от Георга Бильдштока-старшего, выложить четырнадцать миллионов евро за сорокаметровое чудовище, построенное на заказ. Такое, как то, что сейчас качалось на волнах передо мной. Напыщенная громадина, плавучий монумент тщеславию, по характеру ничем не уступавший своему владельцу. Наверное, это окупается, если ты всю жизнь в буквальном смысле оставлял людям позади себя лишь свои каблуки.

От Тильмана отделаться не удалось, да и смысла не было. Именно он разыскал берлинское убежище саарландского обувного папы и доставил меня прямиком к причалу на озере Ванзе. Вернее, к целой системе причалов — этому трёхпалубному пароходу требовался собственный пирс. Позолоченная вязь на носу по правому борту гласила, что мегаяхта некогда была крещена именем «Гальяни».

— Как он вообще сюда эту дуру притащил? — озвучил Тильман мои мысли, пока мы шли вдоль борта трёхсоттридцатитонного колосса.

— Ну, прогулочный теплоход не меньше, — заметил я.

— Аргумент, — кивнул Тильман. — Тогда, в принципе, ничто не мешает и нам обзавестись такой же штуковиной.

— Нам бы она точно пригодилась больше. Старик Бильдшток ведь плавает хуже, чем стоптанный тапок.

— Да ладно.

— Знаю от Изольды. Он приказывает заходить в самые живописные бухты Европы, но ни разу даже не прыгнул за борт.

— Это как встречаться с Меган Фокс, будучи от макушки до пят закованным в гипс, — пробормотал Тильман.

Мы обогнули нос, где сиротливо булькало пустое джакузи, и вышли к корме. Нас встретила плавательная палуба с шестью шезлонгами. На одном из них, подставляя солнцу иссохшее тело, возлежал Георг-старший. Из одежды на нём были лишь узкие плавки, вышедшие из моды где-то в середине семидесятых.

— Тук-тук, это мы! — крикнул Тильман, вырывая отца Изольды из дрёмы.

Он выглядел пугающе худым. Рёбра выпирали из-под пергаментной кожи, словно сухие ветви мёртвого дерева. Руки покрывали пигментные пятна, а на сгибе локтя белел свежий пластырь.

На палубу выше вышел матрос — синее поло, короткие белые шорты. Он смерил нас подозрительным взглядом, но ждал команды босса. Тот прикрыл глаза ладонью.

— Долла?

— Он самый, — ответил я. — Увидели вашу лодку на «Авито», хотели поторговаться.

— Двести тысяч, торг уместен. Можно же ещё скинуть? — встрял Тильман.

— За двести тысяч вы, два уродца, можете разве что арендовать у меня пару кранцев в качестве фитнес-мячей, — безрадостно хмыкнул Георг и звякнул в маленький колокольчик.

Тут же из каюты выскользнула очень худая, очень юная девушка — из тех практиканток, каких с радостью нанял бы Джеффри Эпштейн. Она подала ему халат, и наши сетчатки вздохнули с облегчением. На ней была та же униформа, что и на матросе, только облегала она её тело значительно плотнее.

— Всё в порядке, господин Бильдшток? — донеслось сверху. У матроса и впрямь был итальянский акцент.

— Серьёзно? — спросил я у Георга. — Вы заставляете его так говорить, или такой палубный мачо идёт в комплекте с плавучей помпой для пениса?

— Паоло из Неаполя, — бросил Георг и махнул матросу, мол, всё под контролем. Как же он ошибался. — Что вам нужно?

— Для начала — попасть на борт вашей «Виагры».

— Вряд ли.

— Что ж, тогда придётся говорить здесь. Пусть все слышат, что мы раскопали.

— Мне нечего скрывать.

— Разумеется. Ведь у вас же нет детской порнографии на компьютерах.

Бильдшток побледнел. Само по себе это было фокусом, учитывая, что он только что зажарил себя до цвета дорогого портфеля. И пусть я блефовал, он прекрасно понимал, какой ущерб репутации нанесут одни только слухи. Гости на лужайке яхт-клуба, метрах в ста от нас, вряд ли что-то расслышали. Но я ведь ещё и не начинал кричать.

— Вы… вы с ума сошли? — прошипел он, испуганно оглядываясь.

— А что такого? Мы же просто уточнили, что у вас нет…

— Довольно! Заткнитесь. И снимите обувь.

 

Отправить