Уголовный кодекс приравнивает кулаки боксера к оружию. К счастью для соседа моих родителей, мое оружие давно не чистили, и оно успело покрыться ржавчиной. Удар, который в лучшие годы превратил бы его лицо в кровавое месиво, обрекая на трехнедельную диету через трубочку, принес Хауку лишь рассеченную губу и наливающийся синевой синяк.

Но своей цели я достиг: этот верзила под метр девяносто, скала из мышц и костей, рухнул на свой же изумрудный газон. Прямо туда, где я его и настиг.

Я рухнул на колени рядом, игнорируя протестующий вопль забинтованных лодыжек. В голове пульсировала одна мысль: превратить его физиономию в точную копию рожи ублюдка со свалки. Выпуклое, вогнутое — какая, к черту, разница? Главное — вдребезги.

Избить человека, который годится тебе в отцы… но ведь он поднял руку на моего отца.

— Стой!

Голос матери взорвал тишину пригорода. Таким я его не слышал никогда. Даже тогда, в пять лет, когда пытался съехать по черепичной крыше на трехколесном велосипеде. Словно в ее горле лопнула струна. Она стояла у садовой калитки, и я замер, занеся кулак для следующего удара. Ее синий клетчатый фартук, казалось, вот-вот вспыхнет от напряжения.

— Это не он! — выкрикнула она.

— Что?

Два слова. Предельно ясные. Но мой мозг, раскаленный от ярости, отказывался их обрабатывать.

— Хаук ничего не делал твоему отцу. Ни сегодня. Ни в прошлый раз.

— Я не понимаю… — пробормотал я, и это была чистая правда.

Оставив Хаука лежать на траве, словно выброшенного робота-газонокосилку, я, пошатываясь, подошел к матери.

— Но ты же сама сказала…

— Я солгала.

Ее глаза наполнились слезами. Она смахнула их краем своего уродливого, но такого практичного фартука.

— Солгала?

Невероятно. Невозможно. Мои родители прощали мне всё: ночные загулы, травку, мелкие кражи в супермаркете — полный набор грехов трудного подростка. Наказание никогда не было строже домашнего ареста при условии соблюдения одного железного правила: никогда не лги. (Отличный совет для пополнения кармического счета. Чертовски плохой, если твоя цель — карьера в политике.)

— Ему было так стыдно. Ты же знаешь его, сынок.

— Стыдно за что? — спросил я, пытаясь отдышаться. Короткий спринт выбил из меня весь дух.

— На него напал незнакомец. Из ниоткуда. Ударил со спины. Без всякой причины.

— Мы сейчас говорим о позавчерашнем дне или о сегодняшнем?

— Об обоих.

— «Опять тот же самый…» — прошептал я, вспоминая ее слова.

— Он сказал, это был высокий, но тощий парень. Твой отец был уверен, что справится с ним. Господи, этот старый упрямец… Его тщеславие не знает границ. Он почувствовал себя таким беспомощным, что в первый раз просто выдумал врага, которого не смог бы одолеть физически.

По лицу матери пошли красные пятна. Она, как и я, наверняка заметила, что наше маленькое представление собрало аншлаг. Занавески в соседних домах подрагивали, а самые бесцеремонные зрители уже высыпали на улицу. Что ж, их можно было понять. Сначала вой сирен скорой помощи, потом — мордобой. Даже для Берлина такая программа — редкость.

— Пожалуйста, не сердись, Давид. Мы просто двое старых дураков. Если бы он только знал, во что выльется эта ложь…

— Ему не сердиться?! — раздался с газона возмущенный голос Хаука. Он с трудом поднимался на ноги. — Сорняки на мой газон прут, словно радиоактивные мутанты после ядерной войны! А рожа распухает так, что на Хэллоуин ее вместо тыквы на подоконник можно будет ставить! Но да, конечно, пусть этот психопат с кулаками лучше не сердится!

— Я не сержусь, — сказал я, глядя на мать. Слова застряли в горле. Вина. Но не ее. И не отца. — Потому что это моя вина.

— Твоя?

Я кивнул. Объяснять ей про угрозы, про психопата, который методично исполнял свои обещания, было бы слишком. Она выглядела так, будто еще одна порция правды просто убьет ее прямо здесь, на дорожке, пока ее мужа с расквашенным лицом увозили в больницу.

Я подошел к Хауку. Он присел на верхнюю ступеньку крыльца. Из-под его халата комично выкатилось одно яйцо, но сейчас было явно не до шуток.

— Мне жаль. Правда.

Я протянул ему руку, готовый к тому, что он ее оттолкнет. Но он, помедлив секунду, крепко и энергично пожал ее.

— В тебе есть дух семьи, — прохрипел он. — Я это ценю.

Я мысленно закатил глаза. Похоже, он только что залпом посмотрел какой-то сериал про викингов.

— Ты же понимаешь, что это просто извинение. Машину я у тебя все равно не куплю.

Он криво усмехнулся.

— Тысяча евро — на дантиста и нового садовника. И мы в расчете. Идет?

Я сделал вид, что обдумываю предложение.

— Встречное: я больше не бью тебе морду и забываю, что ты назвал моего отца живодером. По рукам.

— Твой отец — живодер.

— Ах ты ублюдок. Он веган. Он скорее будет жрать ту траву, что у тебя в саду колосится.

— Правда?

Уверен, у Хаука отвисла бы челюсть, если бы она так не болела от моего удара.

— Это даже хуже, — пробормотал он, и лед между нами, кажется, окончательно треснул. — Обсудим сделку за грилем! — крикнул он мне в спину.

Я лишь отмахнулся. Дальше хрупкого перемирия наши отношения точно не зайдут. Хотя… жизнь порой выкидывает и не такие фортели.

— Все хорошо? — неуверенно спросила мать, когда я вернулся к ней.

Я обнял ее.

— Все хорошо. Все уладили.

— Да, все улажено! — донеслось от дома Хаука. Он стоял в дверях и показывал мне большой палец.

До первых зрителей начало доходить, что второго акта «Разборки в пригороде» не будет, и они неохотно потянулись от своих оконных лож обратно к телесериалам.

— Ты видела, кто напал на папу? — спросил я мать.

Она печально покачала головой.

— Прости, сынок.

— Зато я видел, — раздался за спиной голос Хаука.

Я резко обернулся. Он снова стоял на пороге, прижимая к опухающей щеке пакет с замороженными овощами.

— Худощавый тип в черном худи. На правой руке — татуировка, звезда. Выскочил из черного BMW.

— Дай угадаю, — сказал я, и сердце пропустило удар. — С компакт-дисками на зеркале заднего вида.

Хаук молча кивнул и скрылся в доме.

 

Отправить