На этот раз я не собирался играть роль идиота. На этот раз я прихватил подкрепление. Оно было жизненно необходимо — хотя бы для того, чтобы не рухнуть замертво на полпути к выходу из больницы.

Инвалидное кресло, конечно, не требовалось, но человек, на которого можно безвольно повиснуть в приступе головокружения, был бы очень кстати. А чтобы не делать этого в одной больничной робе, не помешало бы, если бы этот человек захватил для меня одежду перед моим… побегом.

Ладно, «побег» — слишком громкое слово. Я всего лишь подписал бумагу об отказе от лечения на свой страх и риск, но чувствовал себя при этом настоящим бунтарем, сбежавшим из Шоушенка.

Итак, я позвонил Конни.

Из всех безумных решений, принятых за последние несколько часов, это показалось мне самым трезвым.

Признаю, Изольда, вероятно, взглянула бы на это иначе. Но моя встреча с бывшей имела примерно столько же общего с романтическим свиданием, сколько монах-отшельник — с карнавалом в Рио.

Дело было не только в том, что Конни знала мой размер и обладала безупречным вкусом (этого у нее не отнять: она умела одеть не только себя, но и меня). С ней я не рисковал появиться на улице в виде городского сумасшедшего с «ловцом снов» на шее, что непременно случилось бы, доверь я эту миссию Пен.

К тому же я задолжал Конни интервью — своего рода индульгенцию, чтобы оградить «KrazyK» от подозрений в излишней интеллектуальности. И я решил извлечь из этой повинности максимум пользы. Я не знал никого, кто бы с таким дьявольским талантом задавал нужные вопросы в нужный момент, выуживая ответы из людей, которые предпочли бы откусить себе язык. А поскольку я не рассчитывал, что Анника Форлау добровольно заговорит со мной о своем муже, иметь Конни в резерве было все равно что иметь ядерную боеголовку в кармане. Эта женщина выжимала информацию так виртуозно, что, не сомневаюсь, могла бы сделать смузи даже из кирпича.

— Ты останешься в машине, — предупредил я Конни. — Я позову, когда растоплю лед.

На моем «Карманне» мы пересекли Глиникский мост, добрались до Голландского квартала и припарковали раритет у Науэнских ворот. Электро-«Мини» Конни вечно пылился в ее гараже в Николасзе. В ее фешенебельном районе вилл и жилетов карго не нашлось ни одной общедоступной розетки, поэтому она предпочитала передвигаться на дизельных такси. Экология во всей красе.

— Конечно, милый, я подожду в машине, — сказала она и, едва покинув салон, оказалась у входной двери Анники Форлау раньше меня.

Этот спринтерский рывок удался ей играючи, поскольку она была: а) в куда лучшей физической форме и б) обладала ногами такой длины, что я всерьез задался вопросом, не удлинила ли она их хирургически за те годы, что прошли с нашего разрыва.

Не поймите меня неправильно: я описывал вам Изольду как женщину своей мечты, и от этих слов я не отказываюсь. Проблема с Конни была в другом: она была женщиной мечты. Не моей — а вообще каждого.

Натуральные светлые волосы с рыжеватым отливом, фарфоровая кожа и такая точеная фигура, что пиджаки она могла бы покупать в детском отделе, если бы не внушительный бюст. Тильман однажды назвал Конни «красоткой-обманкой». Он имел в виду то чувство, когда ты, будучи не-селебрити, не-спортсменом и уж точно не Джорджем-Клуни, чувствуешь себя полным идиотом на вечеринке, знакомясь с такой женщиной, а она хохочет над каждой твоей несмешной шуткой, картинно запрокидывая голову. Будто ты тот счастливчик, что случайно наткнулся на пресыщенного жизнью миллионера, продающего свой «Феррари» первому встречному за пять евро. Во время смеха — это был ее коронный трюк — она доверительно касалась твоего предплечья, наклонялась к самому уху и выдыхала:

— Прости, я становлюсь такой тактильной, когда мне хорошо.

Стерва. Пен был прав. И все же она мне нравилась — иначе я бы не провел с ней столько лет.

Женщина-Нутелла. Запретный плод, которого желаешь до дрожи, даже зная, что он тебя убьет.

Для визита к жене Карла Форлау она выбрала нечто сдержанное из лабиринтов своей гардеробной, где, по слухам, заблудилась не одна горничная. Помните оружейный склад в «Матрице»? Вот. То-то же. Серый блейзер, юбка-карандаш с кружевной каймой и черные туфли на — редкое исключение — широком каблуке, чтобы не проваливаться между камнями брусчатки.

Я догнал ее у старого фахверкового дома номер семьдесят два. Именно этот адрес был нацарапан на записке у моей больничной койки.

(К слову, я запретил себе думать, как она там оказалась. Иначе пришлось бы выбирать между двумя безумными вариантами: либо призрак обрел плоть, либо Карл Форлау действительно стоял у моей постели. Оба исключены законами физики.)

— Не забывай, — бросил я ей в спину, — в твоей пиранья-газетенке не появится ни строчки без моей вычитки.

— Я тебя когда-нибудь подводила? — Конни рассмеялась и, проверив кончиком пальца безупречный блеск на губах, принялась методично звонить во все три квартиры этого небольшого, но опрятного дома, которому на вид было лет сто.

Из домофона раздалось женское «Да, слушаю?», и замок зажужжал. В одной квартире не ответили, а в третьей просто молча нажали кнопку. Значит, и в Потсдаме еще остались люди, верящие в добро.

Цель нашего визита обнаружилась на втором этаже. В дверях стояла женщина лет тридцати, глядя на нас усталым, измученным взглядом молодой матери, готовой продать почку за час непрерывного сна.

— Анника? — спросила Конни. — Анника Форлау?

Та робко кивнула, смущенно проведя рукой по блузке для кормления. Безнадежная попытка стереть пятна от срыгивания.

— Добрый день, фрау Форлау. Мы только что с совещания в полиции, у нас для вас хорошие новости, — заявила Конни с улыбкой, в которой было больше скорби, чем дружелюбия.

Выражение моего лица, должно быть, колебалось где-то между недоумением и предынсультным состоянием. Какое, к черту, совещание? Какие еще хорошие новости?

Анника тоже ничего не поняла.

— Я не понимаю…

— Речь о вашем муже. Мы знаем, через что вам пришлось пройти, и хотели бы поговорить с вами. Уверена, после нашего разговора вам станет легче.

От такой наглости у меня отвисла челюсть.

— Я… я не знаю, — попыталась возразить Анника, — Мориц, мой сын, только что уснул…

— Это же чудесно! Значит, у вас есть свободная минутка.

Конни мягко надавила на дверь, и — щелк! — не успели мы с Анникой и глазом моргнуть, как она уже стояла в светлой прихожей, пахнущей фенхелевым чаем и пионами.

— Буквально на пару минут. Гостиная, полагаю, здесь?

Мы с Анникой поплелись за моей бесцеремонной спутницей. Именно в этот момент до меня дошло, для кого в бульварной журналистике придумали термин «стервятники, потрошащие вдов». Для таких кровопийц, как моя бывшая, натасканных на то, чтобы в момент шока и величайшей скорби вытрясать из людей очередную сенсацию. Самые ядовитые твари в природе носят самую яркую окраску.

Я вошел следом и увидел, как Конни застыла перед кремовым диваном из «Икеи», с плохо скрываемым отвращением глядя на ведро для подгузников у кофейного столика. На стеклянной столешнице лежала раскрытая книга — научный труд об Аристотеле. Рядом дребезжала потрепанная радионяня, из которой, ко всеобщему изумлению, тихо доносилась попса. Леди Гага. С помехами, прерываясь, но это была она.

Анника схватила прибор.

— Эта старая развалюха сведет меня с ума, — она потрясла его, и шум стих. — Дешевка, никакого экранирования. Я постоянно ловлю то радио, то радионяни соседей.

Она поставила устройство на место, когда Леди Гага окончательно умолкла. Я протянул Аннике руку.

— Меня зовут Давид Долла. В последнее время я несколько раз общался с вашим мужем и…

— …и мы прежде всего хотим выразить вам наше сочувствие, — перебила Конни. — Уж я-то, как женщина, знаю, каково это — остаться одной.

Я метнул на нее испепеляющий взгляд. Во-первых, за то, что влезла. Во-вторых, за ложь, от которой трескалась штукатурка. До сих пор в отношениях именно она всегда обрывала концы, оставляя за собой след из униженных и раздавленных самцов. Я был исключением лишь потому, что, как мне кажется, опередил ее с решением о разрыве на считанные минуты.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она и, взяв Аннику за руку, осторожно усадила ее в кресло. Сама присела на краешек дивана.

— Я его ненавижу.

Слова вырвались прежде, чем Анника успела прикрыть рот ладонью. Она испуганно посмотрела на нас, словно хотела запихнуть их обратно. Чтобы не торчать столбом, я сел на диван рядом с Конни.

— То есть… он хороший человек. Он ни в чем не виноват, я знаю. Но вот мы здесь. Мориц и я.

Ее взгляд нервно метнулся к радионяне. Тишина из динамика теперь, видимо, означала, что прибор окончательно сдох.

— Простите, — сказала она, поймав мой взгляд. — Мориц простудился, мне нужно будет скоро его проверить.

— Что ж, по-моему, здесь вполне уютно, — Конни проигнорировала ее тревогу и бесцеремонно огляделась. — Мило у вас.

Я понял, что она имела в виду не развивающий коврик на полу, а утопающий в цветах балкон.

— Да, здесь хорошо. Но это не наш дом, — кивнула Анника. — Мы с Морицем здесь временно. Подруга уехала в путешествие. А потом… потом мы снова не будем знать, куда идти.

— У вас нет работы? — Конни перешла в режим допроса.

— Мы хотели разделить декрет. Карл — айтишник, он мог работать из дома. А я предпочитаю людей, а не данные.

— Прямо как я, — улыбнулась Конни. И, как ни странно, не солгала. Раньше она вызывала мастера, чтобы поменять лампочку.

— Он хотел год сидеть с ребенком. Я закрыла свою практику на полгода.

— Вы врач? — спросил я.

— Психолог. Но это в прошлом.

— Почему?

Она улыбнулась так, как улыбается мать наивному вопросу ребенка, только в ее улыбке была бездна печали.

— Я специализировалась на детской психологии. Теперь никто не доверит своих детей жене педофила. У вас есть дети?

Мы оба покачали головами. Конни взяла мою руку.

— Но мы планируем. Просто боимся ответственности.

Это говорила женщина, для которой младенцы были лишь гарантией пятен на платьях от Диор.

— Да, это так, — Анника сдула прядь волос со лба. — Слишком много ответственности. Я чувствую, что вот-вот сломаюсь.

— Ваш муж не оставил вам денег? — поинтересовался я.

— Они закончились. Суд сожрал все. Карла арестовали в один день. С того момента все рухнуло. Весь наш мир. — Она сцепила пальцы. — Друзья, знакомые — все отвернулись. Кто захочет общаться с растлителем детей?

— Но я не понимаю, — вставил я. — Девочка ведь призналась, что солгала. Вашего мужа оправдали.

— В суде — да. А перед людьми? — Анника покачала головой. — «Нет дыма без огня», — только это я и слышала. — Ее губа задрожала. В народном трибунале Твиттера всегда действует презумпция виновности.

— И все же, — осмелилась возразить Конни, — дело вашего мужа — образцовый пример работы прессы. Имя не публиковалось, фотографий не было.

— Ах, вы серьезно думаете, что это мешает соседям и коллегам сложить два и два, когда Карл Ф., сорок один год, айтишник из Штеглица, вдруг исчезает? Его фото не было в газетах, но оно было в WhatsApp. Все всё знали. Это распространилось как вирус. Парикмахер перестал меня записывать, в супермаркете на меня кричали. Все поверили, что мой муж, который и мухи не обидит, затащил к нам дочь соседа и… совершил с ней насилие. Никто не хотел верить, что Генриетта… — она осеклась, — …что девочка все выдумала, чтобы ее родители не развелись. Она думала, что травма сплотит их. Так и вышло. Весь процесс они сидели рядом. Правда вскрылась, лишь когда отец все равно ушел к любовнице.

— Боже правый, — вырвалось у меня.

— Вы же должны были это знать? — с подозрением спросила Анника.

— Конечно, просто так волнительно слышать это из первых уст, — пропела иллюзионистка эмпатии слева от меня. — А что вы думаете о новом признании вашего мужа?

— Я в шоке. Снова. Или все еще. — Анника потерла усталые глаза.

— Это наверняка придаст сил всем ненавистникам, — подлила масла в огонь Конни.

— Возможно. У меня почти не осталось контактов. Кроме Франциски, хозяйки этой квартиры. Вы видели закрашенные граффити на стене дома?

Мы покачали головами.

— До вчерашнего дня там было написано «Педо-ведьма». Я живу здесь десять дней, а кто-то уже меня нашел. Думаю, это мать Генриетты. Ее брак разрушен, дочь на терапии. Она винит во всем меня.

В радионяне что-то щелкнуло. Анника вздрогнула. Когда звук не повторился, она спросила:

— Так какие же у вас для меня хорошие новости?

— Никаких.

Голос Конни стал ледяным. Маска спала.

— Что, простите?

— Я из газеты, а это мой бывший. Ваш муж его шантажирует.

Я хотел провалиться сквозь землю.

— Я… не понимаю… Вы же сказали, из полиции?..

Лицо Конни превратилось в камень.

— Я сказала, мы с совещания. Нет, мы не полицейские. И совещание я выдумала.

Глаза Анники расширились от ужаса. Руки задрожали. Атмосфера в комнате напоминала вакуум открытого космоса — такая же холодная, беззвучная и смертельная.

— Зачем… зачем вы это делаете?

— Потому что иначе вы бы нас не впустили, — отрезала Конни. Мой личный Вергилий, ведущий меня прямиком в ад. — Нам нужно понять, почему ваш муж признался в похищении маленькой Пии.

— Я не знаю, — прошептала ошеломленная Анника.

Коварная шоковая тактика Конни сработала, и, к своему глубочайшему стыду, я должен признать: в первый момент я был так заворожен ее дьявольским хладнокровием, что упустил шанс оборвать этот кошмар.

— Мы можем прекратить ложь, — заявила Конни. — Грязные надписи, ваши страдания. Мы можем вывести правду на свет. Но вы должны нам помочь.

— Не представляю как. Пожалуйста, вам лучше…

Радионяня снова замигала.

— Мы сейчас уйдем. Нам нужно лишь фото. Ваше с мужем.

— Ни в коем случае! Вы хотите втоптать нас в грязь еще глубже!

— Мы хотим написать о вашей невиновности. Помочь вам.

— Вы лжете!

— Мы не собирались…

Анника вскочила.

— Замолчите. Даже если бы я хотела, у меня больше нет наших фотографий.

— Как это?

— Мне пришлось съехать. Мебель я продала, остальное выбросила. Домовладелец все вывез на свалку. — Она зарыдала.

Я поднялся. Хватит.

— Достаточно, — прошипел я Конни. Та сидела неподвижно. — Все в порядке, — обратился я к Аннике. — Простите, что мы вторглись. Мы уходим.

Конни впилась в меня взглядом хищника, которого оттаскивают от добычи.

— Как только мы получим фото… — начала она.

— Нет! — грубо оборвал я ее. — Прошу вас, простите, фрау Форлау. Мы не имели права.

Мориц крякнул в радионяню — хриплый, надсадный звук. Анника бросилась в соседнюю комнату. Я двинулся к выходу, надеясь, что Конни последует за мной. С облегчением я услышал за спиной стук ее каблуков.

— Ты идиот, — прошипела змея Каа у меня за спиной. — Все шло идеально.

— Возможно. Для того, кто мечтает в следующей жизни стать боксерской грушей.

— С каких пор ты стал верующим? — язвительно бросила она, когда я уже взялся за дверную ручку.

— С тех пор, как Господь надоумил меня с тобой расстаться. Явился, правда, из чужой ширинки, но пути Господни неисповедимы, верно?

Я потянул ее за руку в коридор, как вдруг за нашими спинами раздался голос Анники.

— Пожалуйста, останьтесь.

Конни победно вскинула кулак так, чтобы видел только я, и обернулась.

— Нет, — сказала Анника. На руках она держала плачущего младенца и смотрела прямо на меня. — Только он.

Она кивнула в мою сторону.

— Я буду говорить только с ним.

 

Отправить