Убейте меня, но я нахожу это извращением. То, как больницы изо всех сил маскируются под пятизвездочные отели. Разумеется, переступая порог психиатрического заведения, я не жду, что окажусь в подвале Ганнибала Лектера. Но стены, заросшие живым мхом? Хрустальные люстры, роняющие радужные слезы под купольным потолком? Фонтан, журчащий в центре вестибюля?

Серьезно? Да кто в здравом уме не заявит на тесте Роршаха, что спит со своей мертвой матерью, лишь бы прописаться в этой элитной лечебнице для душевнобольных?

Хотя, постой. Тот, кто видит стены из мха, скорее всего, и так здесь задержится. Просто потому, что будет уверен: этот мох видит только он.

Частная клиника. Или нет. Какая разница? Один из моих любимых клиентов — двадцатидвухлетний автор комедий с депрессией, тяжелой, как могильная плита, — в момент поступления вряд ли заметил бы искусно подсвеченные фотоработы на стенах. Весь этот шик предназначался не для пациентов. Он был нацелен на их родственников, на блеск их черных карт «Амекс», на их готовность платить за иллюзию благополучия.

Впрочем, мне повезло. Прямой выход из подземного гаража в изолированное крыло строгого режима избавил меня от необходимости пробираться через черный ход. И пока что я не встретил ни одного репортера из тех, которыми стращала меня Пенелопа.

— Разве его место не в государственной клинике? — спросил я у администратора. Татьяны. Руководство, очевидно, нанимало ее по критериям, диаметрально противоположным тем, что я применял при выборе Пенелопы.

— Кого вы имеете в виду?

— Мистера Икс. Пациента, к которому я приехал. О чем я вам сообщил… — я бросил взгляд на часы, — …тринадцать секунд назад.

— Я понимаю, — ответила она с улыбкой, полной кристального непонимания. Она сидела в своем стеклянном аквариуме, который в приличном обществе назвали бы вахтой, но здесь, разумеется, именовали «ресепшеном».

И, словно попугай, повторила:

— Пожалуйста, пройдите на третий этаж. Палата двести одиннадцать.

— Я провожу вас, — раздался глубокий, бархатный голос у меня за спиной.

Я обернулся, ожидая увидеть двухметрового шкафа с пивным животом, и замер. Как такое тщедушное тело могло производить столь густой, басовитый звук, было для меня загадкой.

— Профессор Вольфельдт, — представился врач в идеально белом халате, не протягивая руки. Видимо, еще один побочный эффект пандемии.

Его смуглое лицо напоминало гибрид Пепа Гвардиолы и Джека Николсона. Казалось, вся растительность, покинувшая его череп, за ночь мигрировала ниже, на лицо. Брови покоились над глазницами, словно два дохлых скунса.

— Вы главный врач?

— Эта клиника — моя, — уточнил он и кивнул влево.

Ого. Монстробровь, значит, тут вожак.

— Идемте. Лифты дальше по коридору.

Я подчинился, пристроившись в его кильватере.

— Поверьте, мы удивлены развитием событий не меньше вашего, — произнес он, повернув голову с педантичностью курсанта автошколы, чтобы убедиться, что я следую за ним. — Подобная шумиха в СМИ совершенно не идет на пользу нашему заведению.

Ага, конечно. А водитель «Ламборгини» — тонкая поэтическая натура, страдающая от избытка внимания.

— Ну разумеется! — Я сдобрил эту ложь порцией едкого сарказма.

— Наши пациенты ценят покой и абсолютную конфиденциальность. Если бы мы только знали, какие осложнения принесет этот… таинственный господин, мы бы ни за что не приняли его.

Ну да, как же. Бесплатная реклама на первых полосах. Какая гадость… В моей голове начала складываться мозаика. И один из ее фрагментов подсказывал мне, кто мог быть тем анонимным источником, слившим информацию прессе.

— У этого таинственного господина есть имя?

— Нет. Не для вас.

Мы подошли к лифтам — новомодным, без кнопок вызова, с сенсорной панелью, где номер этажа нужно было вводить заранее.

— Как вам уже сказала фрау Шульц, я не могу предоставить вам никакой информации. Не раньше, чем он сам освободит нас от врачебной тайны.

— Хорошо, зайдем с другой стороны. «Вы» знаете его настоящее имя?

Директор клиники едва заметно качнул головой.

— И раз уж наш Аноним, несмотря на свое признание, все еще здесь, а не за решеткой, значит, полиция не считает его подозреваемым?

Раздраженный взгляд Вольфельдта хлестнул меня, как резинка от трусов.

— Здесь он в большей безопасности, чем в камере предварительного заключения. Уверяю вас, третье отделение клиники «Шлахтензе» полностью соответствует стандартам судебной психиатрии. Хотя мы и не стремимся принимать пациентов такого профиля.

Двери лифта бесшумно разъехались. Мы вошли. Внутри пахло так, как пахнет во всех больничных лифтах. Добавь еще пару капель дезинфектора, и какой-нибудь маньяк чистоты снял бы эту кабину в качестве квартиры.

— Ладно, профессор Вольфельдт, — сказал я. — Давайте так: я сложу два и два, а вы просто покачаете головой, если у меня получится не четыре. Договорились?

Он склонил голову набок. Жест, который мог означать как согласие, так и простое растяжение шейных мышц.

— «У пациента нет имени» — на человеческом языке это означает одно: он солгал вам при поступлении. Следовательно, платил наличными, иначе его личность вскрылась бы при проверке страховки. Теперь, после его туманных намеков на причастность к похищению, он сидит в вашем сверхзащищенном крыле. И вы бы с радостью вышвырнули его отсюда быстрее, чем владелец кафе выпроваживает компанию из пяти мамаш с младенцами. Но не можете. Потому что следователи считают его безобидным психом, а общественность смешает вас с грязью, если вы выставите за дверь предполагаемого детоубийцу.

Дзынь!

Звук означал не то, что я дал блестящий ответ, а лишь то, что мы приехали. Двери лифта снова открылись.

— Теперь я понимаю, почему он захотел говорить именно с вами, — произнес Вольфельдт, сворачивая налево.

— Из-за моей блистательной дедукции?

Мы остановились у двери с матовым стеклом. Его толщина могла бы поспорить с линзами в очках Торстена Треммзера. Нет, вы не знаете Торстена. Но если бы знали, то помнили бы, что в седьмом классе его не могла поцеловать ни одна девчонка. Его очки, похожие на бронестекла, работали как ограничитель дистанции. Этот парень смотрел на мир через инста-фильтры еще в восьмидесятых.

— Из-за вашей поверхностной наивности, — отчеканил Вольфельдт с невозмутимостью, которую, должно быть, отпускают без рецепта.

Сканер на стене впился в его сетчатку. Затем плоское устройство проверило отпечатки пальцев. Наконец, он ввел шестизначный код. Я бы не удивился, если бы для финального щелчка замка ему пришлось сдать анализ кала.

— Вы считаете себя очень умным, герр Долла. Для такого психопата, как он, вы — легкая добыча.

— Это вы поняли по моим вопросам? — уточнил я. Мы стояли в тесном тамбуре, похожем на шлюз. Едва за нами захлопнулась первая дверь, Вольфельдт повторил всю процедуру со второй. Увидеть за ней кого-то меньше Халка или тираннозавра было бы настоящим разочарованием.

— Я понял это по тому, как быстро вы приняли приглашение его адвоката и примчались сюда. Вами движут не деньги. И даже не жажда внимания.

Мы шли по коридору, который дизайнеры даже не пытались замаскировать под что-то иное, кроме тюремного блока. Чистая функция. Прямо как у моего налогового консультанта, Энно. Не то чтобы Энно жил в психушке, нет. Я про сам принцип: внизу — шик, наверху — «Икея». Входишь на его виллу в Кёпенике, и тебя сбивает с ног дорогая мебель в прихожей. Сплошной «Витра» и дольче вита. А дальше — как на Эвересте: чем выше поднимаешься, тем разреженнее воздух. Обстановка становится все дешевле, но ты — и вот она, психология — этого уже не замечаешь. Мозг при входе включил программу «дорого» и больше не утруждает себя анализом того ада из ДСП, через который ты бредешь.

Хотя, чтобы не заметить разницу между вестибюлем внизу и зоной строгого режима здесь, нужно было перенести лоботомию. Никаких пальм. Никаких нежных пастельных тонов. Только казенно-серые стены и вделанные в них стальные плиты дверей с выгравированными черными номерами. Мне показалось, я слышу чей-то плач. А может, и нет. Будь я режиссером хоррора, я бы снял здесь триллер, заставив мерцать эти неоновые лампы над головой. (Что лишний раз доказывает, почему я оставляю эту профессию людям с менее шаблонным мышлением.)

— Внимания, судя по гуглу, вам и так хватает, — продолжал Вольфельдт. — Вами движет неутолимое любопытство. И оно вас погубит.

— Для следующего пророчества вам понадобится белая кошка на коленях, — сказал я, едва не хлопнув в ладоши. Но меня сбило с толку то, что мы прошли мимо палаты — или, лучше сказать, камеры? — номер 211 и подошли к двери в самом конце коридора. Единственной двери без номера.

— Годы практики позволяют мне заглядывать людям за фасад, — пояснил Вольфельдт.

— Вы бы поосторожнее с такими заявлениями, — усмехнулся я. — А то пойдет слух, и ваши пациенты перестанут платить по пятьсот евро в час, если все их проблемы можно решить за две минуты.

Врач снова набрал код. Зуммер зажужжал, как пойманная муха. Я был почти уверен, что сейчас передо мной откроется Янтарная комната.

— А вы? — спросил я, когда Вольфельдт кивком указал мне войти первым.

— Мне туда нельзя.

— Пропуск за кулисы не действует? — Я вопросительно уставился на него. Объяснений не последовало. Никаких.

Хм.

Наверное, мне стоило обратить внимание на то, с каким облегчением прозвучала его последняя фраза. И на кривую, всезнающую усмешку, тронувшую его губы, когда он отвернулся и зашагал обратно к лифтам.

Именно в этот миг мне стоило развернуться и бежать.

Отправить