Человек — ошибка конструктора. Точка. Сколько бы светил науки ни пели дифирамбы «венцу творения» в глянцевых документальных фильмах, я готов спорить: будь мы автомобилями, всю нашу модельную линейку давно бы отозвали с рынка и отправили ржаветь на свалку эволюции. А на вершине продаж красовался бы Homo Sapiens 2.0 — версия без болевых рецепторов.

— Но позвольте! — тут же взвоют апологеты естественного отбора, особенно медики. — Боль — это жизненно важный сигнальный механизм! Она кричит нам, что в системе произошёл сбой, и если его не устранить, всё станет гораздо хуже!

Допустим. Но разве для этого не хватило бы тревожно мигающей красной лампочки на приборной панели нашей черепной коробки? Или, как компромисс, эрекции для мозга — тоже весьма доходчивый сигнал. Так какого чёрта моя голова должна разлетаться на куски, когда сверло дантиста касается зубного нерва? Если боль — неизбежное зло, почему бы не ограничить её интенсивность, скажем, ощущением, будто тебя дёргают за волосы? Это тоже выводит из себя и заставляет предпринять активные действия для спасения шевелюры.

Нет, человеческая боль — это рёв оглушительной сирены там, где хватило бы вежливого стука в дверь. Такая же абсурдная избыточность, как необходимость перенести сотню простуд за жизнь, чтобы «откалибровать» иммунитет. Чёрт побери, почему мы не рождаемся с заводским пакетом всех прививок? Возвращаясь к автомобилям: кто в здравом уме купит машину, которой нужно сломаться сотню раз, прежде чем она начнёт ездить без сбоев? И нет, красивый дизайн итальянских авто — не оправдание.

Признаю, мои рассуждения а) примитивны и б) чудовищно несправедливы. Но это лишь ещё один конструкторский просчёт: человеческая психика мгновенно скатывается в жалость к себе, уныние и фатализм, как только ей становится по-настоящему хреново.

А мне было хреново, когда я открыл глаза в стерильно-белой одноместной палате клиники Вирхова. Беспросветно, тошнотворно хреново.

И дело было не в телесных ранах. Говорят, когда события несутся галопом, душа не успевает за телом. Моя душа, видимо, решила добираться автостопом, и её размазал по асфальту монстр-трак. У меня не так уж много опыта выживания, но я нутром чуял: моему мозгу потребуется вечность, чтобы переварить тот факт, что меня чуть не запытал до смерти спятивший миллионер. Непросто было принять и то, что моё спасение стоило чужих жизней — что я в буквальном смысле шёл по трупам. Но самым тяжёлым грузом на груди лежало знание: человек, которому я доверял больше всех на свете, женщина, с которой я хотел разделить жизнь, оказалась зловещим, непостижимым звеном в этой цепи кошмара.

Изольда.

Я очнулся с её именем на губах, опутанный проводами, как марионетка. Они сбегались к монитору, который пищал в такт моему сердцу. Если бы он умел отображать график моей депрессии, его кривая рухнула бы ниже акций «Люфтганзы» в разгар пандемии. Меня захлестнула ядовитая смесь отчаяния, бессилия и скорби, знакомая лишь по самым душераздирающим любовным драмам.

Это чувство сгустилось, обрело форму и перетекло в сюрреалистичный бред наяву. Прямо передо мной, у больничной койки, материализовался мой шантажист.

— Здравствуйте, Давид. Вы передумали? — спросил Карл, бесцеремонно присаживаясь на край моего матраса.

Всё было до жути реально: матрас прогнулся под его весом, в нос ударил наглый, удушливый запах его лосьона после бритья, а на губах играла та самая издевательская ухмылка, что и при нашей первой встрече. Я списал эту галлюцинаторную чёткость на медикаменты. Меня наверняка нашпиговали обезболивающими, чтобы заштопать ногу и восполнить потерю крови. (Судя по толщине бинтов и тупой пульсации в конечностях, внедорожник Энгина изнутри теперь, должно быть, напоминал коллекционное издание «Фольксваген-Гольфа» имени Чарльза Мэнсона.) Вдобавок ко всему, перед тем как оказаться здесь, я наверняка крепко приложился головой — она гудела, как колокол. Неудивительно, что мой мозг начал показывать мне кино.

И всё же… Возможно, именно потому, что мираж казался таким осязаемым, я не выдержал и заговорил с ним.

— Это вы были на свалке?

— Возможно, — пожал плечами призрак.

— Почему?

— Может быть, я следовал за вами.

— За мной? Но я видел, как вы подъехали с другой стороны.

— Потому что я заехал через главный вход, пока вы крались через чёрный.

— Зачем? Зачем вы это сделали?

— Чтобы подбросить пару улик. Придать нашей общей истории детективный поворот.

— Каких ещё улик?

— А вы не могли бы для разнообразия сначала ответить на «мой» вопрос? Вы напишете книгу?

— Я не писатель, — выдавил я самый жалкий из аргументов, надеясь, что он похоронит эту бредовую затею. Хотя история знавала авторов и бездарнее меня, умудрявшихся сорвать куш с бестселлером. И уж точно куда менее мотивированных. — Я не поддамся на шантаж, — это прозвучало уже твёрже.

— Боюсь, выбора у вас нет. Неужели вы не видите, как ваша жизнь летит ко всем чертям? Поверьте, господин Долла, это только начало. Напишите и опубликуйте книгу. Иначе ваша жизнь оборвётся куда страшнее, чем моя.

— Убирайтесь! — Я сделал слабый, небрежный взмах рукой, пытаясь стереть его из реальности, как помеху на экране.

— С удовольствием. Меня здесь не должны видеть. Но время не ждёт. Точнее, оно не ждёт Пию. И её воздух тоже на исходе.

Он наклонился ко мне, и теперь я был уверен: моя головная боль — это реакция на его лосьон.

— Мне жаль оказывать на вас такое давление. С другой стороны, вы уже пережили достаточно, чтобы набросать захватывающую завязку. Я даже подверг вас смертельной опасности, как и подобает главному герою триллера. В лучших традициях девиза «Пиши или умри» — кстати, неплохое название для нашей книги. Потому что если вы не напишете этот триллер, кое-кто умрёт. Пия — совершенно точно. Возможно, и вы. Но не сейчас. Сейчас ещё слишком рано, мы ведь только во втором акте. Именно поэтому я и вытащил вас оттуда, сделав анонимный звонок Энгину. Но прежде чем двигаться дальше, нам нужно прояснить одну деталь, критически важную для сюжета.

— Отвалите.

Призрачный Форлау улыбнулся.

— Вы же знаете, Давид, хороший роман держится на мотивации персонажей. Так что главный вопрос, который вы должны себе задать, звучит так: зачем я всё это делаю? Почему я так одержим этой книгой?

— Потому что вы больной ублюдок, который жаждет славы и денег.

— Абсолютно верно. Но зачем мне слава и деньги?

— Потому что в Тиндере вас постоянно свайпают влево?

Он ткнул мне в грудь указательным пальцем. Прикосновение было ледяным.

— Копайте глубже. Не хватайтесь за первую попавшуюся версию. В отличие от миллионов инфлюенсеров и звёзд реалити-шоу, я-то прекрасно знаю, для чего мне нужны слава и деньги. А вы?

Я задёргал ногами, пытаясь вырваться, но этот сон был подобен зыбучему песку — чем больше я барахтался, тем сильнее он меня засасывал.

Форлау тем временем продолжал:

— Маленькая наводка для вашего расследования: поговорите с моей женой. Возможно, тогда вы поймёте, к чему всё идёт. С тех пор как я съехал, она постоянно меняет адреса. Найти её будет непросто. Чтобы вы не тратили время зря, я оставлю вам её нынешние координаты…

Я увидел, как его рука тянется ко мне… нет, не ко мне — к моей прикроватной тумбочке.

Больше я ничего не разглядел. Сознание вновь ухнуло в вязкую темноту.

А когда я пришёл в себя в следующий раз, моя палата уже пылала.

 

Отправить