Я задал свой вопрос четыре раза, прежде чем получил ответ.

— Твой телефон. — Голос Энгина был резок, как удар хлыста. — Тильман подсказал, как его отследить.

Если я забыл упомянуть, вопрос звучал так: «Как, черт возьми, ты меня нашел, Энгин?»

— Тильман с тобой связался? — переспросил я.

Это было поразительно. Во-первых, потому что отношения у Тильмана и Энгина были примерно такими же теплыми, как у Израиля с Палестиной. Тильман, хоть и сдал свой значок десятилетия назад, в душе оставался копом. Я до сих пор рефлекторно хватаюсь за карман с правами, когда его вижу. Бывших копов не бывает. Он презирал организованную преступность с ее мачистским кодексом чести и ненавидел насилие, которое она несла городу. Энгин, в свою очередь, не питал ни капли уважения к государственной власти и считал любого полицейского либо продажным, либо психом. То, что они теперь действовали заодно, создавало дуэт похлеще «Чужого против Хищника». И куда более жестокий.

— Я ему позвонил, — бросил Энгин.

— Что, прости? — Это было еще невероятнее.

— Мне кто-то анонимно наговорил на автоответчик, что тебе собираются свернуть шею. Вот я и позвонил этой продажной бывшей свинье в погонах. Разовое исключение. Просто чтобы узнать, где ты.

Анонимный звонок?

Я поймал себя на мысли, что за последние часы слишком мало думал о похищении Пии. Я почти ничего не знал, потому что был поглощен состоянием Изольды и — да, чего уж там — собственной судьбой, зависевшей от капризов заключенного маньяка. Но вопрос становился все острее: почему именно я стал его пешкой? С тяжелым сердцем приходилось признать: я не единственный литературный агент в городе с хорошими связями. Какая нить связывала Форлау, Изольду, Пию и меня? И какой, к черту, был смысл в том, чтобы Форлау сначала едва не убил меня в катакомбах «Трех Роз», а затем отправил Энгину наводку для моего спасения?

Мой измученный мозг отказывался находить ответы. Он лишь подкидывал новые вопросы.

— Что ты имел в виду раньше?

— Что? — хмыкнул Энгин, выжимая из «Порше» все соки.

— Ты сказал, что надеешься, это послужит мне уроком.

Он впился в меня взглядом через зеркало.

— Ты не видишь, что натворил?

— Я? Это вы их всех перестреляли!

— Из-за твоей самонадеянности.

— В каком смысле?

— Извини, Дэвид, но именно такие самодовольные, эгоцентричные умники, как ты, все и рушат к чертовой матери.

Он с силой ударил по рулю. Мне показалось, тот сейчас погнется.

— Что я сказал тебе за обедом? Приходи ко мне. Не принимай решений сам. Это выйдет боком, похлеще, чем с той гребаной Пизанской башней. Знаешь почему? Потому что решения можно принимать только в тех сферах, где ты что-то понимаешь. А это, старик, не твое поле. Ты литературный агент, а не специальный!

Мы вылетели на проселочную дорогу, на твердый асфальт, и Энгин втопил педаль в пол.

— Если бы ты пришел ко мне, ничего этого бы не было. Черт, да я сегодня из-за тебя убил хорошую знакомую!

— Ты знал ту старуху?

— Черри, да. У нее был… специфический бизнес. Но она была безобидной.

— Безобидной?! — Я чуть не задохнулся от возмущения. — Да по сравнению с этим Саддамом на шпильках, старуха из «Мизери» — настоящая мать Тереза!

— Вот видишь! Ты не понимаешь. Ты живешь в своем уютном мирке, где все разложено по полочкам, и не дай бог кто-то нарушит порядок. Но это гребаное высокомерие не имеет ничего общего с реальной жизнью. Пример.

Судя по указателям, мы неслись в сторону трассы А10, обратно в Берлин.

— Эрджан — мой хороший друг. Держал весь север от Штутти. Его там терпел Майк, прикормленный коп. Никаких проблем. Пока не появился Ренцо.

— Кто такой Ренцо?

— Новый коп. Глава нового отдела, какая-то хрень, придуманная кабинетным жопошником.

— А может, просто тот, кому не нравилось, что продажные копы наводняют Шарлоттенбург наркотой, — пробормотал я, чувствуя, как силы покидают меня.

— Можно и так сказать. В общем, Эрджана посадили, Ренцо получил повышение. А вскоре начали умирать дети.

— Почему?

— Ренцо нарушил баланс. Я потерял Штутти, его забрали арабы. Хасаль стал торговать у здания суда и на Халензее, то есть в твоем районе. Но Хасаль не брезговал и начальными школами. Эрджан так не делал. Он продавал только хороший товар. И никогда — детям до четырнадцати.

— О, прямо Оскар Шиндлер от наркоторговли. Скандал, что Нобелевский комитет его проглядел.

— Для парня, который пять минут назад чуть не отбросил коньки, в тебе слишком много праведного гнева. Запомни: благими намерениями вымощена дорога в ад. Если бы Ренцо оставил моего человека в покое, ни один ребенок бы не умер.

Мы пронеслись мимо знака на въезде в город. Осторожным водителям он показывал улыбающийся смайлик. Нам же он сверкнул кроваво-красной злой рожицей, которой Энгин в ответ продемонстрировал средний палец.

— И если бы ты не поперся туда один, мне не пришлось бы никого убивать. Ты хоть представляешь, какую войну это может спровоцировать? Теперь мне за тобой все это дерьмо разгребать.

Следующие полчаса, пока он не высадил меня у клиники Вирхова, мы ехали в молчании.

— Все равно спасибо, — сказал я на прощание так, словно он просто забрал мою посылку с почты, а не вытащил меня из-под ножа, перебив полдюжины морлоков.

— Я сделал это не бесплатно.

— В смысле?

— С этого момента — только десять процентов, — бросил он и сорвался с места.

Пока я брел к приемному отделению, в голове крутилась одна-единственная мысль: как я объясню Пен, что отныне один из наших самых прибыльных авторов будет платить нам на пять процентов меньше? Прежде чем я успел придумать хоть сколько-нибудь вменяемую ложь, меня затошнило. Мир накренился, поплыл, а потом просто выключился, погрузившись в абсолютную черноту.

 

Отправить