Мешок на голове. В детективах это всегда казалось мне какой-то абстракцией.

Зовите меня черствым, но удар между ног, даже описанный на бумаге, вызывал куда более живой отклик. Но подлинная мерзость, как мне предстояло усвоить, наступает, когда оба события обрушиваются на тебя с разницей в несколько секунд.

Вышибала не стал утруждать себя предупреждением. Грубый, воняющий пылью и гнилью мешок — джут или солома — опустился на мою голову, и в ту же секунду его ботинок врезался мне в пах.

Боль взорвалась ослепительной вспышкой. Я рухнул на колени, инстинктивно пытаясь схватиться за то, что еще недавно делало меня мужчиной, но руки, стянутые за спиной пластиковыми хомутами, не повиновались.

Что ж, образ джентльмена продержался недолго. Впрочем, это было предсказуемо.

Он рванул меня вверх за связанные руки. Я почувствовал, как плечи готовы выскочить из суставов, и покорно позволил ему тащить, толкать и впечатывать меня в темноту.

Никогда не бывал в шахтерском штреке, но, полагаю, именно так чувствует себя человек, погружаясь в черные недра земли. С одним отличием: у него вряд ли бушует пожар в промежности.

Путь наш, кажется, уходил под уклон. Коридор был то ли невыносимо узким, то ли мой новый приятель с дробовиком просто получал удовольствие, каждые несколько шагов швыряя меня на шершавые стены с острыми углами. Спустя примерно сотню шагов лязгнула еще одна дверь. Меня швырнули внутрь, в помещение, где потолок больше не давил на голову.

— Ты все слышала? — спросил вышибала, и в его голосе прорезалась неприкрытая подобострастность.

— Да, — отозвался хриплый женский голос.

Коридор, где я только что имел сомнительное удовольствие беседовать с гигантом, очевидно, прослушивался.

— Оставь нас, — приказала женщина. — И проследи, чтобы все наши гости немедленно покинули территорию. На сегодня мы закончили. Я хочу, чтобы нам не мешали.

— Хорошо, мама, — ответил гигант, но, прежде чем уйти, все же сдернул с меня мешок.

Я совершил классическую ошибку идиота: посмотрел прямо на источник света. Ослепительный прожектор, криво свисавший с потолка, выжег у меня на сетчатке пляшущие пятна. Десять секунд я не видел ничего.

«Мама?»

Слово, лишенное всякого конфетно-рекламного очарования.

Трудно было вообразить, что этот шкаф с дробовиком у входа когда-то мог появиться из чрева хрупкой пожилой дамы, стоявшей передо мной. Я моргал, пытаясь унять головокружение. (Хотя, чего уж там, моя мать ростом чуть выше садового гнома, а у меня сорок шестой размер обуви).

«Мама» была облачена в униформу состоятельных вдов из Груневальда, которые в венских кафе бьются за лучшие места у окна, чтобы судачить о прохожих. Темный блейзер от Chanel, узкие брюки со стрелками, розовые мокасины, слегка диссонирующие с прической-ракушкой цвета яичной скорлупы. На украшения, позвякивавшие на ее шее и запястьях, можно было бы профинансировать аванс для следующего романа Стивена Кинга. Еще одна часть ее состояния была инвестирована в лицо. Аккуратный нос и губы-вареники этой дамы лет шестидесяти пяти явно шли в комплектации «люкс».

Для женщины, вложившей в себя валовой внутренний продукт Монако, внешность ее сына-исполина вряд ли была поводом откупорить шампанское.

— Здравствуй, мой друг, — произнесла она. Голос ее был сухим, как осенний лист.

— Мы знакомы?

— Нет. Но я быстро завожу друзей. Жизнь так коротка. Вы мне нравитесь… э-э… — она заглянула в мое удостоверение, которое держала в руке вместе с моим бумажником, — …Дэвид.

— Правда? И что же вам во мне нравится? Моя небрежная элегантность или мой выдающийся интеллект?

Я огляделся. Мы находились в офисе без окон. Толстый ковер телесного цвета поглощал любые звуки. «Мама» прислонилась бедром к столу из красного дерева, словно это у нее, а не у меня, были проблемы с равновесием.

Проблемы с равновесием обострились в тот самый миг, когда я его увидел.

Ранец.

Он стоял на металлическом стеллаже, точь-в-точь как тот, что пылится в подвале у моих родителей. И так же был забит всяким хламом: молотки, отвертки, болторезы, пилы. И среди этого ржавого хаоса — он. Розовый школьный ранец с феей Динь-Динь.

Та самая модель. Центральный элемент из фильма-реконструкции о похищении Пии.

Неужели этот верзила только что приволок его сюда?

— Мне нравится мимолетность, — сказала она, изучая меня долгим, немигающим взглядом.

Как нельзя кстати. Я как раз лихорадочно соображал, как бы мне побыстрее отсюда испариться.

— Мой парфюм? — уточнил я.

— Ваше существование. Обожаю беседовать с людьми, которым через несколько минут предстоит попрощаться навсегда.

Она отделилась от стола и шагнула ко мне. Над ее головой на потолке мигал красный огонек — датчик дыма или камера. Второе казалось вероятнее, учитывая батарею мониторов на стене справа от меня. Картинка напоминала диспетчерскую в казино Лас-Вегаса — к несчастью, ту самую, где вот-вот должен появиться Джо Пеши в очень плохом настроении. Только вместо рулетки и покера на экранах в зеленоватом свете камер ночного видения был виден каждый угол этой проклятой свалки. Они следили за мной. С самого начала.

— Уточним для протокола: под «попрощаться навсегда» вы подразумеваете?..

— Умереть. Сыграть в ящик. Исчезнуть.

— Склеить ласты, отбросить копыта, дать дуба? — процитировал я любимые эвфемизмы Энгина и мысленно проклял себя за то, что не взял его с собой. Или хотя бы не предупредил. Пена. Энно. Кого угодно, кто отговорил бы меня от этой самоубийственной затеи. Впрочем, Тильман пытался.

— Есть причина, по которой у входа все видно, здесь все видно, а по пути сюда мне надели на голову мешок?

Она подошла ближе.

— Да. Моему сыну нравится пугать людей.

Что ж, у него получилось.

«Мама» проплыла по комнате, словно постаревшая звезда «Династии». По сценарию ей полагалось бы смешать себе коктейль, но бара я нигде не видел.

— Вы спрашивали Пеера? — спросила она.

— Да.

— Никогда бы не подумала, что им снова кто-то заинтересуется. Заблудшая душа.

— «Был?»

— Все преходяще. Это наш бизнес.

— Какой бизнес?

— Не стройте из себя большего идиота, чем кажетесь. Раз вы знаете о Пеере и нашли это место, вы знаете, что вас ждет.

— Смерть?

— Смерть, — кивнула она.

 

Отправить