— Ну наконец-то.

Голос KrazyK был сухим, как вчерашний крендель. По каким из своих бесчисленных хронометров он засек мое пятиминутное опоздание, оставалось лишь гадать. Злобный взгляд, которым он меня смерил, не оставлял в этом сомнений.

Вероятнее всего, по цифровому дисплею айфона; я сильно сомневался, что он в принципе способен расшифровать показания аналогового циферблата. Хотя материала для тренировок у него хватало. Если быть точным — целых трое часов. Breitling, TAG Heuer и, разумеется, обязательный Rolex — вся эта гирлянда обвивала его правое запястье, и я невольно задумался, не грозит ли ему от такого веса «теннисный локоть».

У часов и золотых побрякушек есть поразительное свойство: чем больше их на себя цепляешь, тем дешевле они выглядят.

Но, по крайней мере, он явился вовремя. И уже успел уничтожить половину закусок, которые я держал в офисе для гостей. Его черная толстовка превратилась в поле битвы с мини-крендельками, и крошки-победители усеяли не только ткань, но и запутались в двадцатисантиметровой косичке на подбородке. Она свисала с его бритой налысо квадратной башки, словно дефектный громоотвод.

— Десять минут, — солгал он и предпринял тщетную попытку отхлебнуть колы-зеро из стакана для виски, не используя собственную бороду в качестве ложки.

Я присел к диджею Nic Nac в переговорный уголок.

Уголок этот, впрочем, был квадратом, образованным двумя невероятно глубокими диванами песочного цвета. Они стояли друг напротив друга, источая такое всепоглощающее удобство, что, едва опустившись на них, хотелось немедленно облачиться в пижаму и остаться ночевать. Настоящий диван из зыбучих песков.

KrazyK оказал мне услугу, не использовав его подушки в качестве подставки для своих кроссовок от Philipp Plein. Сам факт, что он выложил за них сумму, эквивалентную перелету в Нью-Йорк бизнес-классом, говорил не только о его доходах, но и о состоянии души. Вообще, марка Philipp Plein — это элегантный способ Господа сообщить вам, что после покупки кокаина на одежду осталось еще непростительно много денег.

Вместо подушек он водрузил ноги на стеклянную столешницу моего журнального столика. Теперь эта пара обуви выглядела как экспонат в музее модных преступлений. Столик, в отличие от кроссовок, был уникальным произведением искусства, которое один художник соорудил для меня из книг тех самых авторов, чьи интересы я имел честь — или несчастье — представлять. Сейчас его подошвы покоились на обложке детективного бестселлера и научно-популярной книги о сексе во время беременности, которая, к сожалению, с треском провалилась. В отличие от мира моды, в книжном бизнесе сомнительные идеи нельзя было сделать привлекательнее для покупателя, просто задрав на них до безумия цену.

— Прости, — бросил я, — моя невеста в коме.

KrazyK расхохотался, приняв это за остроумную шутку.

— Ты реально крут.

Я не стал его разубеждать. Лишь сообщил, что нам придется поторопиться. На сегодня у меня больше не было запланировано встреч, но я был совершенно не в настроении развлекать двадцатитрехлетнего миллионера, которому, не улыбнись ему однажды дьявольская удача, пришлось бы заниматься настоящей работой.

По крайней мере, так я думал в своем высокомерии. Все мои познания о Клаусе Кюстере — именно это имя стояло в контрактах, которые я для него заключал, — я почерпнул из пролоббированной мной в издательстве «Фишер» биографии под названием «Улица решает».

— У тебя новый проект?

— Ага.

— Так?

— Слушай. Мы должны опередить этих мудаков.

— Кого? И в чем?

— Они пронюхали.

— Что? И кто? — (У меня потихоньку заканчивались местоимения.)

— Мой балл в аттестате. Черт, BILD села нам на хвост.

KrazyK всегда говорил «мы», когда речь заходила о проблемах. И «я» — когда оккупировал первые строчки в чартах iTunes или списках SPIEGEL.

— У тебя есть аттестат?

— Лучший в выпуске.

— В земле Северный Рейн-Вестфалия?

— В Баварии.

Я одобрительно присвистнул. Это признание не просто разрушило мою картину мира. Оно взорвало ее к чертям собачьим.

— Погоди-ка. В твоей биографии разве не сказано, что ты бросил школу в девятом классе и стал барыгой?

KrazyK скривился так, будто был инфлюенсершей, которая, дождавшись своего асаи-боула, осознала, что забыла дома карту памяти от фотоаппарата.

— В газетах тоже не всегда правду пишут, — проворчал он.

Я понял проблему. Целевая аудитория KrazyK была свято уверена, что латынь — это название южноамериканского борделя. Если бы выяснилось, что мой клиент знает разницу между сальмонеллой и Сейшелами, для его фанатов это было бы хуже, чем если бы Грету Тунберг застукали выходящей из «Ламборгини» в норковой шубе по дороге на бойню тюленей. Короче говоря, число его подписчиков начало бы таять быстрее полярных ледников.

— Когда выходит статья?

— Завтра. Самое позднее — послезавтра. Моя пиарщица из BMG пытается их притормозить, но я думаю, нам стоит нанести упреждающий удар.

— Каким образом?

— Анонсировать мою вторую биографию. У меня уже есть название: «Ничего, кроме правды».

— Как у Дитера.

— У кого?

— У Дитера Болена. Так назывался первый том его автобиографии.

Он уставился на меня так, будто я только что поведал ему о существовании короля людей-ящеров.

— Не знаю такого.

— Да это всего лишь самая успешная автобиография всех времен в Германии. — Да-да, знаю. Мне и самому от этого не по себе.

— Ладно, тогда другое название. Но концепция — огонь. Я все выкладываю, срываю маску, как тогда Сидо. Становлюсь более мейнстримным. Что скажешь?

Я выдержал театральную паузу.

— Позволь мне ответить встречным вопросом: что ты думаешь насчет того, чтобы соскрести с асфальта сбитого опоссума и продавать его под видом фалафеля во фритюре? — (Хотя, я убежден, некоторые берлинские заведения уже давно взяли на вооружение эту кулинарную концепцию.)

— Но…

— Во-первых, — прервал я его, — ты же не хочешь заявить тремстам тысячам покупателей твоей первой книги: «Сюрприз, ублюдки, требуйте деньги назад, я вас всех обманул. Нас все-таки разделяет около восьмидесяти пунктов IQ». А во-вторых, ты не можешь вот так, по щелчку пальцев, сменить фанатскую базу. Золотое правило шоу-бизнеса — будь то книги, кино, музыка или игры — гласит: успех — капризная дива. Ты ей быстро наскучиваешь, и она находит себе другого. Не давай ей повода оглядываться по сторонам раньше времени.

Он глубоко вздохнул, и в воздухе повисла пыль из крендельных крошек.

— Что предлагаешь?

— Кто ведет это дело?

— Коринна Визе.

Так. Это была одновременно хорошая и плохая новость. Конни была блестящим журналистом-расследователем. И моей бывшей девушкой.

(Хм, поразмыслив, я больше не видел в этой новости ничего хорошего.)

Я спровадил KrazyK домой, пообещав как-нибудь уладить дело, и вцепился в телефон, чтобы набрать Конни. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, как я ее записал: «топ-стерва» или «террор-бывшая». Я знал лишь, что контакт начинается на «Т», как в «Только-не-звони-ей-пьяным-никогда-слышишь-никогда».

Раньше она буквально срослась со своим телефоном и всегда отвечала после первого же гудка. Сегодня она ответила еще быстрее.

— Что?

— Привет, это я, Давид.

— Я вижу на дисплее.

— Мое имя все еще сохранено с сердечками?

— Если под сердечком ты имеешь в виду зеленый шарик со спайковыми белками, то да. И ответ — нет.

— Конни, ты же даже не знаешь…

— KrazyK? Давид, умоляю! Я знала, что твой униженный звонок с мольбами о пощаде и взываниями к былым чувствам — лишь вопрос нескольких часов.

— Именно. Я как раз хотел спросить, могу ли я как-нибудь убедить тебя опубликовать эту статью. Но раз уж ты сказала «нет», не буду тебя больше беспокоить.

Она рассмеялась. Холодным, колким смехом.

— Ты все тот же псих, которого я бросила четыре года назад.

Точнее говоря, сбежал я. Потому что застал Конни на балконе, стоящей на коленях перед каким-то мужчиной. И явно не потому, что она хотела сделать ему предложение, а кольцо случайно закатилось в его расстегнутые джинсы. Конечно, это был лишь повод. Причина крылась глубже: наши отношения с самого начала были обречены из-за классической драмы «я хочу детей, а мой партнер — нет».

Причем в этом уравнении Конни была той стороной, для которой оплодотворение было сродни атомной бомбе, сброшенной на ее соединительные ткани. Сияющие детские глазки не могли отвлечь ее от этой мысли. Так что плач из детской определенно исходил бы не от ребенка. Я же, напротив, не мог представить себе ничего прекраснее, чем мое мини-издание. Я мечтал о второй версии себя, в то время как она боялась перестать быть даже первой.

— Статья почти готова. Мы отложили ее только из-за нападения. Но через три дня она выйдет. Все, что ты можешь сделать, — это уговорить своего клиента дать комментарий. Его лейбл пока упирается.

— И ничто другое не заставит тебя передумать?

— Фотография Олафа Шольца, нюхающего кокаин, может быть, или…

— Что?

— Ты уже с кем-нибудь об этом говорил?

— О чем?

— Не притворяйся. О тебе, Карле Форлау и Пии.

— Нет.

— Хорошо, тогда сделка. Я получаю эксклюзивную историю о тебе, Пии и Форлау. А взамен придержу статью о KrazyK на две недели.

— На два месяца.

— Максимум на один.

— Тридцать четыре дня.

— Почему тридцать четыре?

— Потому что ты — вампирша. И носишь тридцать четвертый размер.

Она распутно, гортанно рассмеялась.

— О да, пожалуйста, расскажи об этом всем. Ты же знаешь, мне нужно защищать свою дурную репутацию.

 

Когда Энгин высадил меня у дома, Тильман уже ждал. Он развалился в гостиной и смотрел комедийный сериал «Jerks».

Еще на лестничной клетке в мое сознание врезался его сальный, злорадный хохот. Звуковые волны, мутным потоком прорвавшейся канализации, неслись вниз по этажам, сопровождаемые глухими ударами, будто кто-то в моей квартире методично швырял диван об стену. Вполне предсказуемый эффект, когда стодвадцатикилограммовый бодибилдер подпрыгивает от каждой шутки, а на кульминации с ревом обрушивается на подушки, словно пытаясь прикончить несчастный диван коронным приемом на матче за титул чемпиона WWE.

— Ты все подключил? — спросил я, входя.

Он отмахнулся, не отрывая взгляда от экрана. Наблюдать, как Кристиан Ульмен справляет нужду в кошачий лоток, очевидно, было для него важнее, чем растолковывать мне схему расположения скрытых камер в моей собственной квартире.

— Фахри и Ульмен, чувак, они просто больные, — хихикнул он десять минут спустя, когда титры наконец поползли по экрану. Он выключил телевизор и, кажется, только сейчас заметил мое присутствие.

Сам я не мог смотреть «Jerks» — меня парализовывал испанский стыд. Но я понимал развлекательную ценность этого зрелища и, будь моя воля, немедленно предложил бы главным актерам контракт на книгу. Вот только сейчас я сам снимался в реалити-шоу. Название ему было — «Кошмар наяву». И мне было не до смеха.

— Ты опять это сделал! — бросил я, проходя за ним на кухню.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты убрался!

Когда я уезжал в агентство этим утром, квартира выглядела так, будто по ней пронесся смерч из мусорных пакетов. Распахнутые ящики выплевывали свое содержимое, перевернутые стопки макулатуры соседствовали с пустыми бутылками, а пол был усеян носками, трусами и футболками. (Мы с Изольдой делили уборку по неделям. Можете трижды угадать, чья очередь была сейчас.) Кухня же, с ее переполненными ведрами и горой грязной посуды в раковине, представляла собой впечатляющую панораму — Гималаи из органических отходов.

Теперь же горный хребет из тарелок исчез. В отполированной до зеркального блеска стеклокерамической плите я видел свое искаженное отражение. В воздухе витал стерильный аромат цитрусового чистящего средства. Исчезло даже море крошек, что торжественной короной окружало мой управляемый с телефона тостер. (Гениальная штука, к слову. Приложение позволяет выжигать на хлебе короткие надписи. «Я люблю тебя» на День святого Валентина. Или «Он не от тебя», чтобы хоть как-то скрасить неприятную новость ароматом поджаренной корочки.)

— Ты же меня знаешь, — пожал плечами Тильман.

Я кивнул и принялся изучать его лицо в поисках герпеса или прыщей. У моего друга они вскакивали со скоростью прорастающей семенной бомбы, стоило ему лишь оказаться в эпицентре беспорядка. Его пунктик на чистоте был настолько силен, что грязь он переносил едва ли дольше, чем вечер Курта Вайля на телеканале «Arte». Одержимый, он клянчил ручной пылесос или совок даже у новых клиентов, пригласивших его на деловую встречу. Черт возьми, этот парень проводил с метлой больше времени, чем Гарри Поттер.

Я был абсолютно уверен, что перед своим триумфальным маршем со шваброй он устроил нашему унитазу пытку «Доместосом», а затем прошелся по моим книжным полкам, подозревая, что под слоем пыли скрываются окаменелости.

— Сколько раз я тебе говорил, переделай свою охранную фирму в клининговую? Стал бы мультимиллионером.

— А сколько раз я тебе говорил, что вам пора заявляться на шоу о барахольщиках?

Мы сели за обеденный стол — монструозную конструкцию из металла и цельного спила дерева. Продавец впарил нам его, назвав глубокие дупла от сучков и осыпающуюся кору «повышающими ценность природными особенностями». Я тогда решил, что при возврате своей лизинговой машины поручу переговоры ему — пусть объяснит дилеру, что вмятины на кузове есть не что иное, как преднамеренная, повышающая стоимость дорожная патина.

Словно профайлер, Тильман окинул столешницу взглядом, выискивая круги от стаканов.

— Криминалисты были здесь, — доложил он. — Пусто. Ничего не нашли. Даже царапин от отмычки на замке. Это значит одно: у ублюдка был ключ.

— Ты поменял замок?

Он издал звук зуммера из телеигры, означающий неверный ответ.

— Какой толк от камер, если мы его спугнем?

— Резонно, — я почувствовал, как свинцовая усталость наливает веки.

— Объективы, кстати, в телевизоре, в лампах, в вазе и в нескольких книжных корешках.

— В «1984» тоже?

— Van Halen?

— Джордж Оруэлл.

— А?

На этом его познания в литературе можно было считать исчерпанными.

— Может, хватило бы просто нашпиговать камерами вход?

— А если мистер Икс войдет не через вход? Ты живешь под самой крышей, не забывай. Грабители обожают бегать по черепице от дома к дому. Особенно в Берлине.

Я обвел взглядом комнату, пытаясь угадать, откуда на меня теперь смотрят невидимые глаза.

Он усмехнулся.

— Можешь не искать. Просто будь уверен: если сюда еще кто-нибудь сунется, мы будем знать.

— Вся квартира под наблюдением?

— Кроме ванной и спальни. Что несколько сужает твой радиус для мастурбации, я в курсе.

Я попытался объяснить, что, пока моя невеста борется за жизнь, мне как-то не до этого, но Тильман лишь отмахнулся.

— Когда в голове каша, нужно хотя бы спустить пар пониже пояса. Какой толк, если ты бегаешь с заряженным стволом и мутной башкой?

— Ты пересмотрел «Jerks».

Он ухмыльнулся.

— Пожалуй. Кстати, о заряженном стволе.

Словно фокусник кролика, он извлек из кармана спортивных штанов, казавшегося непостижимо тесным для его лапищ, девятимиллиметровый пистолет.

— Помнишь еще, как с этим обращаться?

Я кивнул. Однажды на день рождения Тильман подарил мне курс стрельбы в тире.

— Я все равно не хочу, чтобы это было в доме.

— Ты и психопата, который забивает твою девушку молотком до больничной койки, тоже не хотел.

Еще одно очко в его пользу. Тяжелое, неоспоримое.

Я рассказал ему о странных сообщениях, полученных сегодня.

— «Тебе не следует копаться в прошлом Пии»? — повторил Тильман предупреждение от Изольды, а затем добавил загадочные слова Карла: — «Номер люкс в отеле „Три розы“»?

— Вот этого я и не понимаю. В Шторкове нет отеля с таким названием. Да и вообще нигде — ни в Берлине, ни в Бранденбурге.

— Окей, я пробью.

Я подавил зевок.

— Мне нужно немного поспать, — извинился я. — Можешь заглянуть завтра к завтраку? Постель перестелешь?

Тильман молча показал мне средний палец и оставил меня. Одного. В стерильно чистой квартире, с пистолетом на столе и роем черных мыслей в голове.

Мой взгляд приковался к холодильнику, где все еще висела подмененная фотография. Пиа и незнакомец. Они стояли так близко, что, казалось, вот-вот обменяются образцами слюны.

Сегодня, меньше чем через сутки после нападения, меня терзал один вопрос: действительно ли «этот» парень вчера избил до комы самого важного человека в моей жизни?

И тут я вспомнил цитату из какой-то дрянной романтической комедии с Эштоном Кутчером. Там умудренная опытом старушка, глядя на семейные альбомы, произнесла: «Самое главное на этих снимках всегда остается невидимым. Время между ними!»

Банальная, но абсолютная истина. Листая альбом, мы видим лишь замороженные мгновения. Вот влюбленная пара на первом свидании в ресторане на пляже, на фоне идеального заката. Вот его широкая улыбка в день вручения диплома. Вот сияние в ее глазах, когда она ловит букет невесты на свадьбе подруги. Их слезы счастья в момент предложения.

Но чего мы никогда не видим, так это срез «между» этими моментами.

Того времени, которое и есть самое важное.

«Время между ними», — подумал я, и внутри что-то закипело, обжигая холодом.

Или время «до».

Я чувствовал, как крышка ящика Пандоры поддается под моими пальцами.

С твердым намерением совершить ошибку, которую уже никогда не смогу исправить, я спустился в подвал.

 

Отправить