Разумеется, мы не развернулись. Мы поехали дальше, к клинике.

В психологии есть такой трюк — «парадоксальная интервенция». Хочешь, чтобы кто-то что-то сделал, — запрети ему это. Повесь на дверь табличку «Вход воспрещен», и в нее непременно попытаются войти.

Карл Форлау не использовал парадоксальную интервенцию. Он просто сказал правду.

Нас действительно не пустили. Мы даже не дошли до ресепшена, где восседала пустоголовая Татьяна. На запертой стеклянной двери в холл висело объявление, отпечатанное на лазерном принтере: «В связи с повышенным вниманием прессы руководство клиники вводит особый режим посещений. Визиты осуществляются только по предварительной записи, сделанной не менее чем за 24 часа. Данная мера принята для обеспечения конфиденциальности наших пациентов и спокойного лечебного процесса».

— Вниманием прессы? — нахмурился Энгин, оглядывая абсолютно пустую подъездную аллею. На парковке, кроме нашего «Фиата», стояло несколько неприметных машин. Ни одного фургона со спутниковой тарелкой. Ни одной камеры.

И тут до меня дошло. Я совершенно забыл сегодня посмотреть новости.

Открыв новостное приложение, я понял, почему никому в этом городе нет дела до сумасшедшего пациента и пропавшей девушки.

— Ты слышал про теракт? — спросил я Энгина.

— На Алексе? — Он кивнул. — Краем глаза видел в телике, когда ждал тебя в больнице. Похоже, там полная задница.

Я смотрел на экран смартфона. Кадры, больше похожие на репортаж из Йемена или с рынка в Кабуле. Кровавое месиво. Растерзанные тела. Плачущие, перепачканные сажей и кровью люди. Абсолютный, концентрированный ужас, который бьет под дых особенно сильно, когда происходит у тебя под носом.

— Какой-то псих взорвал себя у телебашни, — подтвердил Энгин то, что я читал в заголовке. — «Не менее семи погибших в результате атаки смертника. Ответственность пока никто на себя не взял».

Я убрал телефон, и волна стыда накрыла меня. Стыда за то, что эта трагедия не затронула меня так, как должна была. За то, что моя собственная боль, мои личные проблемы оказались важнее жизней незнакомцев, оборвавшихся навсегда, потому что один заблудший фанатик решил, что его убеждения стоят чужих судеб.

Мы любим рассуждать о глобализации и единстве. Сокрушаемся, когда народы воюют друг с другом, ведь все мы — дети одной планеты. Но на самом деле даже в одном городе, в Берлине, каждый живет в своей отдельной вселенной. Мир — это деревня, говорят они. Ложь. Сердце — это крошечный квартал, окруженный глухой стеной.

Мир ребенка в хосписе, который в последний раз смеется над неуклюжим больничным клоуном.

Мир студента на краю крыши, для которого страх перед экзаменом оказался сильнее страха смерти.

Мир женщины-полицейского, звонящей в дверь матери, чтобы сообщить, что ее дочь-подросток больше никогда не вернется из похода с подругами за лаком для ногтей на Александерплац.

И мой мир. Мир, сжавшийся до запертых ворот частной клиники и безумной игры в кошки-мышки, проигрыш в которой будет стоить жизни самому важному для меня человеку.

Эгоизм страдания. Пожалуй, это единственное, что нас всех по-настоящему разобщает.

— Куда теперь? В этот отель «Три Розы»? — вырвал меня из раздумий голос Энгина.

— «Три розы», — повторил я и покачал головой. По дороге сюда я уже проверил все поисковики. Hotel.de, booking.com, всемогущий Google. В Шторкове не было отеля с таким названием. — Сначала надо выяснить, где это вообще.

Зато я нашел кое-что другое. Номер доктора Фердинанда Люкса. Я тут же сохранил его под именем «ПАЛЕЦ-ПАУЛЬ» и набрал.

— «Люкс и партнеры», Стейси Клюге, слушаю вас.

Голос на том конце провода звучал так, будто его сгенерировал автомат по продаже безразличия. Я объяснил этой Стейси, что если она немедленно не соединит меня с боссом, то я устрою в их приемной нечто очень похожее на утренние события на Алексе. Угроза ее не впечатлила. Видимо, она тоже не смотрела новости и решила, что я собираюсь разбросать рекламные флаеры.

— Доктор Люкс в суде. Я передам ему ваше сообщение.

— А я передам ему свой пояс со взрывчаткой, — не отступал я. — У него есть время до завтрашнего утра. До девяти. Чтобы объяснить мне, почему я не должен заявить на него за соучастие в шантаже и покушении на убийство моей невесты.

Я повесил трубку.

Оглядываясь назад, я проклинаю ту свою слепоту. То оцепенение, в котором пребывал. Будь я хоть на каплю внимательнее, я бы поднял глаза. Я бы заметил ту машину на парковке. Обычный темный седан, ничем не примечательный.

Один взгляд.

Он, несомненно, изменил бы ход трагедии, которая уже набирала обороты, чтобы обрушиться на нас всех.

Но я, поглощенный своим маленьким адом, ничего не видел. Я просто снова сел в «Фиат» Энгина и позволил ему телепортировать меня обратно в агентство.

Туда, где меня уже ждал кто-то, возможно, не менее безумный, чем Карл Форлау.

 

Отправить