Если вы следили за моей историей, то знаете, что после двух ударов судьбы должен последовать третий. Таков закон жанра. Третья волна цунами, которая сносит все, что еще уцелело.

Я врезался в него, едва вывалившись из отделения Изольды. Мой разум все еще барахтался в ледяной воде откровения, а тело двигалось на автопилоте. Он был все тот же: бронзовая, словно литая, кожа, темно-синий двубортный пиджак с золотыми пуговицами, кричащими о своем богатстве в унисон с бриллиантовым зажимом для галстука. Время, казалось, обходило его стороной. Как и совесть. Не растерял этот саарский Трамп и своего властного, рубящего воздух тона.

— Этому типу здесь не место, — рявкнул Георг Бильдшток на доктора Швенкова, тыча в меня пальцем. Словно прокурор, обращающийся к присяжным с последним, неоспоримым доводом: «Отправьте этого человека на электрический стул!»

Вот только отец Изольды стоял не в зале американского суда, а в стерильном коридоре у зоны ожидания для частных пациентов, мимо которой я только что проплыл в тумане собственных мыслей.

«Изольда. Не беременна?»

Этого не могло быть. Просто не могло. Снимок УЗИ. Дурацкие имена, которые мы гуглили по ночам. Детские магазины… Черт, да я же катал по торговому залу коляски!

— Я тоже рад вас видеть, — прошипел я сквозь зубы.

Чтобы вы не решили, будто я, подобно монарху, использую «царственное мы», уточню: старый Бильдшток был не один. Рядом с Георгом-старшим маячил Георг-младший. Да, вы не ослышались. Из всего невообразимого многообразия имен отец выбрал для своего наследника собственное.

Хотя, ладно, у Джорджа Формана пятеро сыновей, и всех зовут Джорджами. Но, если не считать подозрений в тяжелой черепно-мозговой травме у обоих семейств, сходства на этом заканчивались. Возможно, я мыслю примитивно, но что-то мне подсказывает, что у жены Георга-старшего права голоса в этом вопросе не было. Впрочем, у нее и не было времени отчаиваться из-за эгомании мужа. Она покинула этот балаган досрочно, когда Изольде было десять. Сепсис.

— Вы не слышали, что сказал мой отец? — подала голос эта, помолодевшая на сорок лет, копия главы семейства. — Господин Долла должен немедленно уйти.

Я рассмеялся. Не смог сдержаться.

Георг-младший выглядел до смешного нелепо — карикатура на отца, этюд на тему «профессиональный сынок». Человек, чье главное жизненное достижение — умение рявкать на официантов. На его долговязой фигуре все висело, словно с чужого плеча: нежно-голубое поло, клетчатый пиджак, яхтенные туфли в ансамбле с песочными чиносами. И венец всего — массивный перстень-печатка с фамильным гербом, который, казалось, тянул его к земле с силой, уступавшей лишь воле отца. Его колючие зеленые глаза беспокойно метались, лишенные даже тени той хищной сосредоточенности, что была у короля Георга Первого. Я невольно задался вопросом: какой диете он обязан своей поджаростью борзой? Низкоуглеводной или высокококаиновой? Впрочем, кто бы осудил его за попытку сбежать из этой реальности.

— Мы можем обсудить это цивилизованно? Я уверен… — начал было Швенков.

— Обсуждать нечего! — оборвал его Бильдшток-старший. — Я здесь лишь для того, чтобы проследить за исполнением воли моей дочери.

Если бы ее волю действительно исполняли, его самого следовало бы заморозить в криокамере на пару-тройку лет. Хотя, куда уж ледянее. Я заметил, что даже сшитый на заказ костюм сидел на нем чуть мешковато. Неужели и этот титан похудел за последние недели?

— Как мне это понимать? — спросил заведующий отделением.

Странно, да? Есть у меня наблюдение: запуганные люди бессознательно копируют манеру речи того, кто их подавляет. Любому другому доктор Швенков сказал бы просто: «Что, простите?». Но перед этим доисторическим хищником, для которого частный джет — все равно что для нас автобус, он строил вычурные фразы. Что ж, это было всяко достойнее, чем перевернуться на спину и, тяжело дыша, подставить Бильдштоку свой беззащитный живот.

— Прочтите это. И делайте свою работу.

Георг-младший протянул отцу нелепо крошечную мужскую сумочку от Gucci, чья себестоимость едва ли превышала цену пакетика мармелада. Что, впрочем, не помешало старой рептилии заплатить за нее в тысячу раз больше. Тот извлек из нее документ в прозрачном файле.

— Распоряжение пациента? — Швенков пробежал глазами первую страницу.

Обувной магнат, на котором, к слову, красовались мокасины с кисточками собственного производства, молча кивнул. Все это напоминало специальный выпуск GQ, снятый Дэвидом Линчем.

— Как видите, моя дочь не желает применения мер по поддержанию жизни.

— Что, простите? — У нас со Швенковым, должно быть, одновременно отвисли челюсти. В каждом из наших ртов теперь можно было бы припарковать внедорожник.

— Господин Бильдшток, боюсь, я не совсем вас понимаю…

— Да, я тоже так боюсь. Почему этот тип все еще здесь? — Отец снова ткнул в меня пальцем, и я снова сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, лишь бы не сломать ему этот палец.

— Ваша дочь недвусмысленно назвала своего жениха, Давида Доллу, доверенным лицом. И освободила нас от врачебной тайны.

— Находясь в коме? — язвительно хмыкнул Георг-младший. — Любопытно.

— В искусственной коме. Это было сделано до того, как мы ввели ее в это состояние.

— Как бы то ни было, — отрезал старик. — Вы должны это прекратить.

— Что именно?

— Лечение.

Если бы Швенков хмурился еще мгновение, его брови рисковали срастись на переносице навеки.

— Господин Бильдшток, вы можете быть экспертом в своей области. Но, полагаю, вопрос спасения жизни вашей дочери вам стоит предоставить нам, медикам.

— Вот именно здесь и кроется ошибка. Изольда ясно дала понять, что в подобной ситуации не желает зависеть от аппаратов и интенсивной терапии.

— Но это же абсурд! — вырвал у меня с языка Швенков. (А я как раз размышлял, какой ангел-хранитель оберегал этих двух лощеных хлыщей: Энгин, ни о чем не подозревая, ждал меня в общей приемной, иначе для Бильдштоков пришлось бы срочно освобождать в реанимации двойной аппарат ИВЛ). — Изольда — молодая, сильная женщина. Если повезет, она выйдет из комы без последствий и проживет долгую, полноценную жизнь!

— А если не повезет, она окажется именно в том положении, в каком никогда не хотела быть. Пускающей слюни, парализованной марионеткой в инвалидном кресле.

Тонкие губы Бильдштока-старшего дрогнули в подобии триумфальной усмешки. Я некстати поймал себя на мысли, что Изольда унаследовала его точеный нос и тонкие пальцы. А вот ее характера ему отчаянно недоставало. Да и вообще хоть какого-то характера.

— Вы же не можете всерьез желать смерти собственной дочери! — выпалил я и, метнув взгляд на младшего, добавил: — Господи, да она же твоя сестра!

— Речь здесь не о наших желаниях, — Бильдшток указал на бумагу в руках Швенкова.

— Можно взглянуть? — спросил я и, не дожидаясь ответа, вырвал распоряжение из рук врача.

Мои руки дрожали, и я ненавидел их за это. Ненавидел свои ни к черту не годные нервы. Как бы я хотел обладать выдержкой спецназовца, которого можно ночью сбросить на вражескую территорию, а он к полудню с пульсом в двадцать ударов уже будет объяснять местным джихадистам, что вместо ритуального обрезания ржавой консервной крышкой можно сыграть раунд в Pokémon Go. Но я был не морпехом. Я был литературным агентом и бывшим боксером, чей девиз всегда гласил: «Блаженнее давать, нежели принимать». И отцу Изольды мне хотелось «дать» очень много. Столько, что потом пришлось бы прикладывать лед.

В тот момент меня останавливал лишь поиск даты. Вот она. Под подписью Изольды.

— Распоряжение датировано прошлым годом, — сказал я, холодея. Оно, как и мой документ, состряпанный Энно, должно быть подделкой. В последнюю неделю апреля прошлого года она была с подругами на девичнике в Барселоне. Или… нет?

— И что? — Бильдшток-старший ухмыльнулся, абсолютно безразличный к тому, что наш эмоциональный армрестлинг, в случае его победы, закончится смертью его дочери.

— А то, что этот документ — макулатура, — объявил я, вытаскивая из кармана козырь, состряпанный Энно. Я предъявил генеральную доверенность, которую мой друг, к счастью, датировал началом этого года. — Только я уполномочен совершать любые юридические действия от имени вашей дочери. Боюсь, вы зря потратили время. На основании этих полномочий я объявляю данное распоряжение пациента недействительным.

Теперь Бильдшток нахмурился. По крайней мере, попытался. Из-за ботокса получилось нечто жалкое. Кожа — зеркало души, говорят они. Что ж, в этом смысле его лицо было пугающе честным.

— У вас ничего не выйдет, — процедил он.

Его сын потянулся за телефоном. Я молниеносно выхватил у отца фальшивку Энно, прежде чем Георг-младший успел ее сфотографировать.

— «Майльхор, Штойвезандт и Крингс»? — пробормотал старик, очевидно, делая мысленную пометку. А затем произнес фразу, которую я доселе слышал лишь от старых, богатых, белых мужчин в кино: — С вами свяжутся мои адвокаты.

(Никогда не «адвокат». Всегда во множественном числе. И никогда не «адвокатессы». В этой лиге юристами хвастаются, как коллекционными автомобилями в гараже).

— Пойдем, сынок.

Кожаные подошвы старшего заскрипели, когда он царственно развернулся. Несмотря на запрет, Бильдшток уже говорил по телефону, не дойдя и до выходной двери, которую ему придержал отпрыск. Тяжелый мускусный дух его парфюма — казалось, он течет по венам патриарха вместо крови — остался висеть в воздухе, как прощальный подарок.

— Могу я сделать копию? — спросил меня Швенков.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы вернуться в реальность. Бильдшток оставил распоряжение пациента. Теперь врачу нужна моя доверенность. Для протокола. И для подготовки к судебной битве, которой мне только что недвусмысленно пригрозили.

Я отдал ему документ, не в силах отказать.

«Э-э-э, простите. Эту бумажку сегодня утром нарисовал мой лучший друг. Возможно, вам все-таки придется отключить Изольду от аппаратов, когда это вскроется».

Словно в тумане я подошел к Энгину, попросил его молчать и просто выйти со мной на улицу. Пообещал все объяснить.

С ним на хвосте я выплелся из больницы, как пациент, которого выписали слишком рано после тяжелой операции. В моей голове роился ураган мыслей, такой силы, что из них можно было бы создать три конспирологических Telegram-канала.

Почему ее отец жаждет ее смерти?

Зачем Изольда лгала о беременности?

Почему ее брат, разорвавший с ней все связи, вдруг примчался сюда, чтобы убедиться, что ее дадут умереть?

И была еще одна мелочь. Крошечный вопросительный знак, размером не больше коленной чашечки амебы. Я пытался отогнать его, но тщетно. Я чувствовал, как он разрастается, пускает метастазы, превращаясь в чудовищного монстра, пока я отчаянно старался не думать над вопросом, который звучал так:

А я вообще знаю, кто моя невеста?

 

Отправить