Монументальное здание 24-го участка на Кайзердамм встретило меня угрюмым молчанием каменного монстра. Оно давило на плечи ещё снаружи.

Внутри, разумеется, не благоухало свежесваренным кофе, и уж точно здесь не было атмосферы уютного лаунжа с клубными сэндвичами. Впрочем, для полицейского участка это было бы странно. Да и какая мне, к черту, разница до этой казенной мебели цвета охры и типовых шкафов? Какая разница до этого неубиваемого, а потому пыточно-неудобного деревянного стула, на котором я застыл напротив женщины-полицейского?

Будь обстоятельства иными, я бы, наверное, посоветовал ей найти для этих суицидальных растений в горшках у зарешеченных окон более подходящее место. Например, контейнер для органических отходов. Но слово «иные» стерлось из моего лексикона, испарилось, исчезло.

— Анализ данных вашего мобильного телефона ещё не завершён, герр Долла, — её голос был ровным, почти механическим. — Но мы работаем над этим. И мы ещё раз допросим пациента, который, по вашим словам, может быть связан сразу с тремя преступлениями: похищением Пии К., нападением на вашу жену и вымогательством.

Эзра Юзгеч. Судя по имени — турецкие корни. Как коренного берлинца, выросшего в классе, где национальностей было больше, чем учеников, её происхождение волновало меня не больше, чем открытие очередной крафтовой пивоварни в Митте. Комиссар производила впечатление профессионала. Насколько это вообще возможно, сидя за компьютером, который выглядел так, будто его только что вынесли из Политехнического музея. Она задавала точные, бьющие в цель вопросы, но маленький серебряный шарик пирсинга на её языке сбивал меня с толку.

Можете считать меня ханжой, но в моей картине мира как-то не укладывалось, что ведущий следователь в свободное от работы время занимается самоистязанием, подражая иконам стиля с музыкального канала VIVA конца девяностых. А может, я просто боялся, что моему ещё не рождённому ребёнку когда-нибудь взбредёт в голову нечто подобное.

Эта мысль, как игла, снова вонзилась в мозг, возвращая к безумию последних часов.

«Как там Изольда? Что с ребёнком?»

— Вы ошибаетесь, — сказал я, отгоняя наваждение.

— В чём?

— Преступлений уже четыре. Добавьте незаконное проникновение в жилище.

Я протянул ей копию фотографии, которую вчера сорвал с дверцы нашего холодильника.

— Сожалею, но это фото ненамного информативнее вашего вчерашнего словесного портрета. — Она вскинула на меня взгляд. — И вы уверены, что у этого нет какого-то безобидного объяснения?

— Вы о том, что моя невеста решила сделать мне сюрприз, прикрепив на холодильник фотографию, где она целуется с каким-то незнакомцем?

— Сколько лет вашей девушке?

— Тридцать два.

— На снимке она выглядит моложе.

— Да. Очевидно, это было до меня.

— Значит, поводов для ревности, скорее всего, нет.

— Нет. — «Но ведь и причин закрывать глаза, когда чихаешь, тоже нет, и тем не менее…»

— Вы заметили следы взлома?

— Нет. Поэтому я и не стал вчера никого вызывать. — «А ещё потому, что к концу того проклятого дня у меня просто не осталось сил, чтобы провести остаток ночи в этом бетонном саркофаге».

— Это было ошибкой. Я направлю к вам группу криминалистов.

Я продиктовал ей номер Пен. Она позаботится, чтобы кто-то впустил их в дом. Впрочем, я уже столько раз открывал и закрывал эту чёртову дверь, что наверняка стёр все следы. Часом больше, часом меньше — какая теперь разница?

— Человек, который вам угрожает…

— …Карл Форлау? — перебил я.

Она с едва заметным сожалением покачала головой.

— Прокуратура ещё не дала санкцию. До тех пор я не имею права называть вам его имя. — Она заправила за ухо тонкую прядь, выбившуюся из тугого конского хвоста. — Вы знакомы с подозреваемым?

— Никогда его не видел.

— У вас есть предположения, почему он выбрал для шантажа именно вас?

Как ответить на такой вопрос, чтобы не показаться хвастливым ублюдком?

— В определённых кругах я известен тем, что получаю крупные авансы.

— В размере миллиона?

— Случается.

— И вы получаете с этого процент?

Я нахмурился.

— Обычно пятнадцать. И да, после вычета аренды и зарплат моим шестерым сотрудникам на жизнь хватает. — «Не так, как Энно, конечно. За мой разовый гонорар он даже в отпуск бы не поехал». — Но какое это имеет отношение к делу?

Эзра проигнорировала мой вопрос, словно его и не было.

— И этот человек утверждал, что держит Пию в бункере под Берлином?

Я кивнул.

— Он как-то уточнил, где именно?

Повторять всё это было так же приятно, как добровольно проткнуть себе язык куском металла.

Я напомнил ей, что уже давал показания вчера, но в глубине души понимал её. В таком мегаполисе, как Берлин, где целая жизнь кипит под землёй, слово «бункер» — это не зацепка. Это иголка в стоге сена размером с город. Существовало даже общество «Подземелья Берлина», которое водило экскурсии по катакомбам. И, по их данным, которые Пен уже успела нагуглить, в пригородах дремлют ещё десятки заброшенных объектов, просто ожидая своего часа, чтобы стать пристанищем для рейверов-гедонистов, подсевших на кетамин и мате.

— Возможно, он использовал это слово как синоним подвала, — предположил я.

— Да, возможно. — Эзра положила локти на стол и подалась вперёд. Металлический шарик на её языке блеснул в свете лампы. — Герр Долла, где вы были двадцать третьего апреля этого года?

Вопрос прозвучал как выстрел.

— Это было больше трёх месяцев назад.

— Посмотрите в своём календаре. — Она кивнула на мой смартфон, лежавший на столе экраном вниз. В беззвучном режиме. Чтобы не сойти с ума от звонков.

Сегодня было под тридцать, куртку я оставил в машине, а носить телефон в раскалённом кармане джинсов — значит, добровольно поджаривать аккумулятор и, как следствие, собственные сперматозоиды.

Я пролистал календарь. Всего одна запись на тот день. «ГЛЭМПИНГ».

— Мы были в нашем загородном доме на Шармютцельзее, — ответил я, и внезапный укол ностальгии пронзил меня. «Глэмпинг» — наша с Изольдой внутренняя шутка. Мы были городскими неженками и ненавидели кемпинг. Даже хитроумные маркетологи со своим словесным гибридом «гламурный кемпинг» не смогли нас переубедить. Такой же странный гибрид, как «филостаграм» — философия и Инстаграм. Несовместимые вещи. Мы предпочитали твёрдую крышу над головой, а из всех атрибутов кемпинга признавали разве что селёдочные консервы. Два года назад мы наконец осуществили мечту — купили маленький домик у озера.

— В районе Одер-Шпре?

Я кивнул. И только в этот момент ледяные тиски сжали моё сердце. Я понял, к чему она клонит.

— Постойте-ка… Я что, подозреваемый?

Её брови слегка дёрнулись.

— Разве я зачитывала вам ваши права?

— Но я правильно понимаю, что Пиа исчезла именно двадцать третьего апреля?

В памяти всплыл обрывок газетной статьи: девочка пропала где-то в озёрном крае Бранденбурга. И тут же воспоминание ударило наотмашь, став ослепительно чётким. Изольда сидит за столом в нашем маленьком бунгало, качает головой, склонившись над газетой, и говорит: «Милый, какой ужас. Совсем рядом с нами пропал ребёнок».

Тогда я подумал, что это очередной несчастный случай на воде. Жуткий, но, увы, такой частый.

— Думаю, — прохрипел я, чувствуя, как комната плывёт перед глазами, — всё дальнейшее вы будете обсуждать с моим адвокатом.

Я резким движением отодвинул стул и встал. Ноги едва держали меня.

— И как его зовут?

— Доктор Энно Майльхор.

— Не знаю такого.

— Зато Google знает.

Я одарил Эзру прощальным ледяным взглядом и вывалился из этого унылого здания. В голове роился ураган вопросов, куда более страшных, чем час назад, когда я сюда вошёл.

 

Отправить