Говорят, чем сильнее ты восхищался родителями в детстве, тем больнее, когда вы меняетесь ролями.

Осознание этого — медленная пытка.

Ты видишь, как те, кто когда-то нёс тебя, спящего, из машины прямо в кровать, теперь не в силах дотащить до кухни даже ящик с водой.

Как мать, с любовью снимавшая с твоего велосипеда боковые колёсики, теперь сама с тоской поглядывает на ходунки в витрине ортопедического салона.

И вот твой отец… Тот самый, один только вид которого заставлял соседа послушно, словно обученного пса, швырять обратно через забор улетевший мяч, вдруг сидит на диване. А его лицо превратилось в багровую маску из запекшейся крови, и он не знает, как себе помочь.

Как сейчас.

— Я же говорила этому старому упрямцу, чтобы он не лез, — произнесла мама, с нежностью поглаживая отца по голове. Её костлявые пальцы тонули в редких седых волосках.

Голова его, похожая на карту Северного полушария, с которой улетали последние волосы, словно перелётные птицы. Вот только не на зиму.

«Я им номера присваиваю, — смеялся отец во время моего последнего визита. — Волосок номер шестьдесят два, к сожалению, вчера нас покинул. Навсегда. Теперь он в лучшем мире, где у всех шикарные причёски».

Сегодня старику было не до шуток. Ему хотелось плакать.

Я видел слёзы. И знал: ему стыдно. Стыдно, что я их вижу.

— Не нужно было тебе приезжать, — сказал он, избегая моего взгляда. — Твоя мать, как всегда, безбожно всё преувеличивает.

Его печальные глаза беспокойно блуждали по светлому ковру — серые и мутные, как тоскливое ноябрьское небо.

Мои родители обставили квартиру «в морском стиле» — по крайней мере, так утверждали онлайн-каталоги, по которым они выбирали мебель. Сомневаюсь, что хоть один настоящий житель побережья так живёт. (Тем более что, если верить моим замерам от мансардного окна, до Балтийского моря отсюда двести тридцать один километр.)

Безделушки в виде ракушек? Голубые занавески с якорями? Плетёный пляжный шезлонг вместо кресла рядом с ротанговым диваном, усыпанным подушками в виде компасов?

Вполне логично, что двое стариков, которых укачивало даже в надувной лодке на реке Хафель, поставили между кухней и гостиной обеденный стол из старых корабельных досок. Именно за ним мы сейчас и сидели.

Сделаны ли кухонные стулья из деревянных ног старых пиратов — я предпочитал не знать наверняка.

Мама и папа по-прежнему жили в своём маленьком таунхаусе в старом городе Шпандау. Всё так же — над мясной лавкой, которая давно закрылась. Теперь этажом ниже дышала иглами тату-студия. В каком-то смысле арендодатель остался верен мясоперерабатывающей отрасли.

— Ты снова ходил к Хауку? — спросил я отца.

Он кивнул. Я почувствовал, как внутри с рёвом заводится ледяной мотор ярости.

Хаук. Примерно мой ровесник. Идиот с интеллектом организатора собачьих боёв, но с зарплатой главврача — скверное сочетание для характера. Я сильно сомневался, что львиную долю средств на свой роскошный образ жизни он зарабатывал продажей американских ретро-каров. Я подозревал побочный бизнес. Матово-чёрный, как его машины.

Ему принадлежало единственное отдельно стоящее здание на улице — дворец-новостройка в духе безвкусицы Чаушеску. Уродливый нарост, который никогда не должны были разрешить строить, потому что он нарушал архитектурный ансамбль, как куриный помёт на белом рояле.

(Да, когда я в ярости, мой язык становится груб.)

— Он наорал на фрау Лопес, — отец с трудом ворочал разбитыми губами. — Назвал её «южноамериканской шлюхой-плодильщицей». Пригрозил, что отравит её «выродков из фавел», если они ещё раз разрисуют его подъездную дорожку мелками.

Желваки на его лице заходили ходуном. Одно лишь воспоминание снова приводило его в бешенство. Папа симпатизировал фрау Лопес. Бразильская иммигрантка, прекрасный педиатр. Неудивительно, что у неё самой было три дочери и два сына. Женщина, которая за первую неделю в Германии сделала для общества больше, чем этот сутенёр на бензиновом движке за всю свою жизнь.

— И ты влез?

— Я потребовал, чтобы он извинился.

— А он тебе за это врезал?

Ответ был написан на его опухшем лице. Красноречивее любых слов. Папа смущённо пожал плечами.

— Да брось, проехали.

Я встал. И направился к двери. Мама пошла за мной, вытирая руки о передник. С её одеждой у меня была отдельная история: я никогда не видел ничего подобного в свободной продаже. Где-то должна была существовать невидимая для молодых людей сеть магазинов, торгующая платьями-фартуками в бледную клетку и ортопедическими сандалиями цвета охры. Что-то вроде «Бойцовского клуба», только для одежды цвета старого лейкопластыря на закате жизни.

— Дэвид! — крикнула она мне в спину.

Но мой слух работал так же избирательно, как в подростковом возрасте, когда она запирала меня под домашним арестом, а я сбегал через окно ванной на крышу.

— Вольф первый руки распустил! — донеслось мне в спину, когда она уже выбежала за мной на улицу.

Я обернулся, не сбавляя шага.

— Это ещё как?

— Хаук назвал его старым живодёром.

— Мам, если это твоя попытка меня успокоить, то она провалилась, — бросил я через плечо. «Теперь к побоям добавилось ещё и оскорбление».

— Ты же знаешь, как папа на такое реагирует.

— Живодёр? — До моей машины оставалось всего несколько шагов. — Да этот Хаук каждые выходные жарит на своей террасе целого быка!

— Вольф ему то же самое и сказал! Но ты же знаешь Хаука. Он просто хотел его спровоцировать. Сказал, что его мясо органическое, а не то дерьмо для масс, которое Вольф продавал в своё время. И что именно поэтому наша лавка и прогорела.

— И после этого папа ему врезал?

Я открыл багажник и достал кое-что. Нечто, купленное на eBay ещё два месяца назад, после первой стычки между Хауком и моим отцом. Оставив маму стоять на тротуаре, я, вооружившись своей покупкой, прошёл два дома и оказался у так называемой «Виллы „Виагра“».

Папа — живодёр? Бред.

Правда заключалась в том, что мой отец уже много лет не ел мяса. Его бизнес не прогорел. Он просто больше не хотел участвовать в этой гонке на выживание, конкурируя с демпинговыми ценами дискаунтеров. Он презирал людей, покупавших кусок мяса за девяносто девять центов. Следуя принципу «всё или ничего», он в какой-то момент решил порвать со всей мясной индустрией. Не продал свою лавку, а просто закрыл её. В одночасье.

Я нажал на звонок. Подождал. Нажал снова. И снова. Примерно двадцать раз в секунду. Звучало как трек из сета в «Бергхайне» между тремя и шестью часами утра.

Наконец дверь распахнулась. На пороге стоял Хаук, само радушие.

— Тебе что, в башку насрали? — заорал он. Нас разделяли всего три ступеньки: калитка (моя позиция) и входная дверь (его).

— Ох, неужели папочка опять сыночку поплакался? — спросил он, узнав меня, и картинно протёр глаза, как ревущий трёхлетка. Серьёзно, он так и сделал.

Я перегнулся через калитку и нажал на ручку с внутренней стороны.

— Видишь это? — спросил я, показывая ему мешочек размером с теннисный мяч, и пошёл по вымощенной плиткой дорожке через его мещанский палисадник. В центре доминировал аляповатый фонтанчик в обрамлении низкорослых хвойных деревьев.

— Эй, ты что творишь?

Дорожка вела направо, мимо дома, на задний двор — предмет гордости Хаука. Созданный ландшафтным дизайнером пуристический газон с несколькими восьмиугольными клумбами.

— Это незаконное проникновение! — прошипел Хаук, ковыляя за мной. Он всё ещё был в своём костюме Тони Сопрано: халат и шлёпанцы. Я чувствовал запах перегара, хотя он держался в трёх метрах от меня, а я никогда не славился тонким нюхом.

— Вон с моего газона! — рявкнул он.

— Как скажешь, — ответил я и пошёл дальше, к роботу-газонокосилке, который поддерживал английский газон на уровне поля для гольфа.

— Какого чёрта ты делаешь?

— У меня для тебя подарок.

— Что ещё за подарок?!

Я улыбнулся. Его лицо было уморительным. Конечно, я видел и более ошарашенных людей, но никто из них не таращился так тупо, как Хаук, когда проследил за дугой моего броска.

Мешочек, похожий на теннисный мяч, с глухим стуком лопнул прямо посреди идеального газона.

— Очень скоро ты увидишь, — сказал я, сумев сдержаться и не «размолотить этому козлу его хлебальник», как выражался Тильман.

Раз уж мы с вами тут одни, могу признаться: то, что я купил на eBay за полтора евро и только что швырнул на его газон, называется «сорняковая бомба». Она наполнена семенами самых агрессивных сорняков, от которых, по гарантии продавца, можно избавиться только выжиганием напалмом.

Так что это было что угодно, но не действие в состоянии аффекта.

Если бы всё это снимали на камеру, можно было бы увидеть, как я, швырнув этот садоводческий напалм, самодовольно упираю руки в боки. Газон здесь был не только тем, на чём я стоял.

Не хватало только сухого: «Обожаю запах сорняков поутру».

А теперь, когда и на моих руках была порча чужого имущества, можно было наконец идти в полицию.

 

Отправить