Репетиционная комната была моей сбывшейся мальчишеской мечтой. Той, что рождается не от бедности, а от ее тени. Мои родители никогда не голодали, но денег у них водилось ровно столько, чтобы не хватило на глянцевый коттедж в пригороде или на жизнь из вечерних сериалов по ZDF.

Мы ютились над семейной мясной лавкой. Просторная трехкомнатная квартира в старом городе Шпандау, отчаянно вопившая о ремонте. Вечная стройплощадка — что для Берлина, конечно, нонсенс.

Стоило отцу починить отопление, как на потолке расплывались влажные пятна, похожие на карты неведомых континентов. Едва их замазывали, как перекашивало окна или ламинат вспучивался, словно спина разъяренного зверя. Эта квартира отбивалась от любого намека на порядок с упорством, которого не хватало людям на тротуаре внизу, чтобы следовать здравому смыслу.

Отец, виртуозно управлявшийся с говяжьими тушами, становился до смешного неуклюж, когда дело доходило до простого настенного светильника. Поэтому у нас вечно свисали голые «лампочки Ильича», будто мы жили в декорациях к фильму о послевоенной разрухе. Что поделать, он куда лучше ладил с тем, у кого когда-то был пульс.

Мясная лавка, надо сказать, процветала. Особенно кейтеринг, которым заправляла мама, пока четыре года назад они оба не вышли на пенсию. Но деньги утекали не в мебель и мастеров, а в дальние путешествия.

Именно этому я был обязан своей одержимостью отелями. Там обои не сползали со стен, а из крана сразу текла горячая вода, а не ее холодное обещание длиной в двадцать минут. Горничные, в отличие от наших ремонтников, не демонстрировали коллекцию «Лучшие сантехнические декольте Европы». И главное — в номерах царил порядок. Священный, абсолютный порядок. У каждой вещи было свое место. Полная противоположность нашему дому, где половина моих вещей валялась по комнате, а другая, втиснутая в родительский шкаф, ждала своей отправки на свалку.

Пока сверстники грезили о спорткарах и полуголых девицах, я мечтал о своем, стерильно чистом уголке. Месте, куда не стыдно пригласить друзей. Где пахнет цветами, а не кровяной колбасой.

И вот она, эта репетиционная, — материализация той самой мечты. Хотя ни мой офис, ни наша мансардная квартира под определение «запущенных» никак не подпадали. Но ключи от них были и у других людей, которых я, конечно, любил. А репетиционная принадлежала только мне.

(Если вы сейчас подумали «единственный ребенок», я не стану спорить).

Разумеется, мое убежище было обставлено не по шаблону. Помимо обязательного музыкального хлама — колонок, усилителей, микшерных пультов, — здесь имелся стильный холодильник со стеклянной дверцей, набитый «Кока-Колой Лайт» позднего урожая. Автомат для пинбола. В лаундж-зоне — гигантский диван песочного цвета с креслами в тон. Всего этого с лихвой хватало, чтобы удержать нас от надругательства над инструментами.

Пол, как и подобает помещению, задуманному под велосипедный подвал, я застелил промасленным ореховым паркетом. Стены отделал штукатуркой под натуральный камень, за исключением той, на которой висел плоский телевизор. Если бы отсюда вынести совершенно ненужные нам, бездарным горе-музыкантам, инструменты, это место сошло бы за шоу-рум дизайнерского бутика.

И в этом смысле Энно, которому я последнему распахнул обитую звукоизоляцией дверь, идеально вписывался в интерьер.

— У нас полчаса, — бросил он вместо приветствия, обращаясь к остальным, прибывшим минутой раньше. Ганзейская вежливость во плоти.

Доктор Энно Майльхор, партнер фирмы «Майльхор, Штойвезандт и Крингс», как всегда, выглядел устрашающе безупречно. Я всего три дня назад стригся и даже гордился тем, как парикмахер усмирил мою буйную гриву. Но прическа Энно выглядела так, будто над ней в последнюю секунду поработал звездный архитектор. Такой идеальный пробор можно было получить разве что с помощью 3D-принтера. Рядом с ним твой собственный, вполне приличный костюм мгновенно казался мятой тряпкой по сравнению с его кобальтово-синим однобортным «Versace».

Черт возьми, до знакомства с ним я даже не подозревал о существовании кобальтово-синих костюмов! Белизна моей рубашки тоже всегда проигрывала его сорочкам, от которых можно было ослепнуть, если слишком долго смотреть на воротник.

Но больше всего бесило другое. Я, бывший боксер в отличной форме, видел, что он только что промчался двадцать километров от Потсдамской площади на велосипеде с варп-скоростью. Но на его лбу не было ни единой капельки пота. Пульс у него в этот момент наверняка был на том уровне, какой у меня бывает только под общим наркозом. Короче говоря, рядом с ним ты всегда выглядел как фото «до».

— Самое позднее через сорок минут я должен модерировать слияние двух крупных японских банков, — он бросил на меня взгляд, означавший «ничего личного». Он не хотел казаться бессердечным перед лицом моих проблем, но бывшую жену содержать как-то было нужно.

Он вкатил свой велосипед в комнату и прислонил его к басовым колонкам. Я бы на его месте пристегнул это сокровище замком. Впрочем, я бы на его месте и не стал покупать за двадцать шесть тысяч евро профессиональный гоночный велосипед с труднопроизносимым названием «Beru f1 Systems Factor 001 Bicycle».

Зато эта футуристическая белая штуковина была оснащена самописцем, который измерял пульс, частоту сердечных сокращений, местоположение, скорость, температуру воздуха и, вероятно, даже плотность спермы владельца. А весила она и впрямь меньше, чем флэнк-стейк в «Гриль Рояле». Правда, и радости доставляла меньше.

Я уже упоминал, что Энно богат? Будучи налоговым адвокатом и нотариусом, он соорудил печатный станок для денег, работавший на полную мощность триста шестьдесят пять дней в году. Сочетание «миллионер плюс внешность фитнес-тренера» после развода сделало его самым завидным холостяком Берлина. Зарегистрируйся он в «Тиндере», приложение, скорее всего, взорвалось бы.

— Тебе ведь известно, что человек — существо, спасающееся бегством? — спросила Пенелопа, разглядывавшая его со своего кресла не менее пристально, чем я.

— В смысле? — переспросил Энно.

— В том, что с точки зрения эволюции — полная бессмыслица каждый день пробегать «Железного человека». Мы спринтеры, а не марафонцы. Или ты хоть раз видел льва, который часами бессмысленно наматывает круги по прерии?

— Спасибо за урок биологии, фрау Зильманн. Но, во-первых, прерии — это в Северной Америке, и львы там встречаются примерно так же часто, как кальянные. А во-вторых, сама мысль о том, что «ты» считаешь себя спринтером, кажется мне крайне спортивной. — Он поморщился. — Пока испарения твоей одежды повышают мой риск заболеть раком от пассивного курения сильнее, чем сигара «Cohiba», ты, увы, будешь снова и снова пробуждать во мне рефлекс бегства.

— Может, отложим соревнование, у кого длиннее? — вмешался Тилльманн, которому удалось втиснуться на барный стул за своим синтезатором, не уронив его. С его горой мышц он выглядел как тираннозавр за ксилофоном. — Садись, Энно. Заткнись, Пен. Давайте займемся делом. Поможем Давиду.

Я благодарно кивнул ему со своего места за ударной установкой.

Внешне Тилльманн был так же далек от Энно, как Сильвио Берлускони от Софи Пассманн. Лысый, на голову ниже, но на четыре размера одежды шире. Он тоже носил костюмы. Только не кобальтово-синие, а спортивные: штаны на резинке и олимпийка на молнии. Стиль криминального района, а не делового центра.

— Все в курсе дела?

Никто не уполномочивал Тилльманна, но он взял на себя роль ведущего, что в моем состоянии было только на руку. Я не спал. Голова раскалывалась, словно я всю ночь глушил дешевый шнапс. А на самом деле я был пьян от одних лишь забот.

(Есть вообще такое слово? Неважно…).

— Мы все получили сводку от Пен вместе с приглашением, — сказал Тилльманн.

Все кивнули.

— Давида шантажируют. Некий похититель детей, который сидит в психушке в Шлахтензе, требует, чтобы Давид написал для него книгу. Издал. Раскрутил. За аванс в миллион евро он обещает освободить Пию К., пропавшую несколько месяцев назад. Да, я знаю, звучит как бред. О, и еще: если нет — он разрушит жизнь Давида. И, похоже, уже начал. Вчера Изольду чуть не забили до смерти молотком.

— Как она? — спросила Пен.

Я обхватил голову руками. Надтреснутым голосом поведал им о подводных камнях врачебной тайны, когда живешь в гражданском браке.

— Ты записан на одиннадцать к главному хирургу, доктору Швенкову. Он предоставит тебе всю информацию, — сказал Энно.

— Как… то есть… почему?

— Потому что ты нашел генеральную доверенность.

— Какую еще доверенность? — мне удалось произнести это без заикания, но мое недоумение лишь росло.

— Ту, которую Изольда полгода назад оформила у меня в нотариальной конторе.

— Но она никогда не была у тебя в офисе.

— Была. И ты нашел доверенность у нее в стенном сейфе.

— У нас нет стенного…

Энно посмотрел на меня так, будто я заявил, что у нас в спальне нет кровати.

— Конечно, есть. Поищи как следует. Уверен, ты обнаружишь там нечто, выглядящее точь-в-точь как вот это.

Он достал из своей седельной сумки «Louis Vuitton» документ с нотариальной печатью. Вверху красовалась надпись: «Генеральная доверенность».

— С ней ты можешь делать все что угодно. Хоть атомную электростанцию на имя Изольды купить.

Наверное, это было бы безопаснее, чем отказывать психопатам в продвижении их бредовых книжек.

Я перелистнул на последнюю страницу. Внизу стояли две подписи: моя и Изольды.

— Ты ее…

— Тш-ш-ш! — Энно прижал палец к губам, не давая мне произнести слово «подделал». Он огляделся так, словно одним взглядом мог обнаружить в комнате жучки. — Иди с этим к доктору Швенкову. Гарри — мой клиент.

Тилльманн одобрительно присвистнул. Такие методы были как раз в его вкусе. Да и в моем тоже, если честно. «Не можешь войти через парадную дверь — попробуй через черный ход». Правда, то, что сделал Энно, было больше похоже на крохотный кошачий лаз, который он бесшумно проделал в стене.

Мне стало совестно. Меня до глубины души тронуло, что он пошел на преступление — подделку документов — ради меня. Но я не мог позволить ему рисковать своей лицензией.

Или мог?

Страх за Изольду парализовал здравый смысл.

— Не знаю, смогу ли я пропустить встречу в полиции в одиннадцать, — сказал я.

— А зачем тебе вообще туда? — поинтересовался Энно.

— Появились новые обстоятельства. Ко мне вломились. Вероятно, этот псих с молотком побывал у нас в квартире перед нападением. — Я рассказал им о подмененной фотографии на холодильнике и показал ее. Разумеется, я захватил ее с собой.

Тилльманн сфотографировал снимок на телефон.

— Следы взлома?

Я отрицательно покачал головой.

На это Тилльманн с упреком заявил, что уже сто раз говорил мне, что мои замки — это вызов разве что для младенца с плохо развитым хватательным рефлексом. Взглянув на фото Изольды, он добавил:

— Она тут моложе выглядит.

— Возможно, потому, что фото старое, — сказал я.

У Изольды волосы были короче, а рука, которой она обнимала незнакомца, казалась чуть полнее. По старым альбомам я помнил — так она выглядела в студенческие годы. Лет восемь назад.

— И ты думаешь, это тот самый парень, что напал на нее?

— У него татуировка!

— Но зачем ему вешать собственное фото на твой холодильник? — спросила Пен.

Хороший вопрос. Без ответа.

— Дай мне ключи от квартиры, — потребовал Тилльманн.

Я неуверенно посмотрел на него.

— Ключи, — повторил он, встал и протянул ладонь.

Я безропотно отдал. Я знал, что он задумал: нашпиговать каждую комнату скрытыми камерами на случай, если преступник вернется.

— Но, пожалуйста, никаких твоих людей. Мне не нужны телохранители.

— Ты их даже не заметишь.

— Нет, — отрезал я. — Этот Карл Ф. угрожал, что я потеряю все, что мне дорого. Это вы его цель. Изольда тому доказательство. В опасности не я, а вы — мои друзья и близкие.

— Его фамилия Форлау, — просветил меня Тилльманн. Его разведывательный аппарат, значит, уже работал на полную. — По какой-то причине пресса в его случае на удивление строго придерживалась кодекса. Никаких полных имен, никаких узнаваемых фото. Только инициалы и расплывчатые пиксельные снимки.

Что, в общем-то, было правильно. Карл не был ни знаменитостью, ни политиком. Общественного интереса к нему не было. (Так что он в любой момент мог бы поучаствовать в любом трэш-ТВ-шоу). Люкс просто сделал свою работу и предотвратил публичную казнь. Тем более удивительно, что теперь адвокат ничего не предпринимал, чтобы пресечь новую волну слухов вокруг Пии и Форлау. Наоборот. Казалось, он сам подбрасывал в топку медийного ажиотажа новые топливные стержни.

— И благодаря твоей гениальной работе «ТиллиЛикс» все же смог разоблачить Форлау, — съязвила Пен.

Тилльманн отмахнулся.

— Один звонок знакомому редактору. То, что пресса не пишет имя, не значит, что она его не знает. Я как раз собираю подробное досье на Карла Форлау.

— Вот и займись этим. А я позабочусь о том, чтобы перенести твой визит в больницу, чтобы ты сначала смог съездить в полицию, — пообещала Пен. — Конференц-колл с «Дрёмером» я уже отменила, встречу в «Зуме» с «Нетфликсом» перенесла. Только с KrazyK тебе придется хотя бы коротко поговорить, пожалуйста.

Танцевать макарену на минном поле, разговаривая с кем-то по имени KrazyK. Мечта, а не жизнь.

Я кивнул. Этот «Эминем из универмага», чья биография разошлась тиражом в триста тысяч, хотел предложить мне новый проект, и я уже трижды его отфутболивал.

— Я подключу своих парней к фотографии. Посмотрим, смогут ли они что-нибудь выяснить об этом мачо. — Тилльманн вернул мне снимок, и я напомнил ему о татуировке в виде звезды на тыльной стороне ладони.

— Кстати, вот твой новый телефон, Давид.

Не знаю как, но Пен умудрилась еще до открытия магазинов достать мне мобильный, синхронизированный со всеми моими данными и с приложением для записи звонков.

— Почему ты просто не сделаешь это? — спросил Энно.

— Что именно?

— Почему не организуешь ему сделку на книгу? Ты же коммерсант. Издательства за такое с руками оторвут.

— В сводке Пен было написано, почему Карл не может быть похитителем, — ответил за меня Тилльманн.

— Хм. Ты в этом уверен?

— Да, я уверен, что это было в сводке, — попытался я вымученно пошутить.

Но на самом деле я чувствовал: полиция ошибается. Хотя железобетонное алиби так просто со счетов не сбросишь.

Как следовало из досье Пен, Пия Кюнерт бесследно исчезла двенадцать недель назад из палисадника перед семейной виллой. Мать отправила ее на качели. Отец был в Бангладеш, инспектировал свои текстильные фабрики. От девочки осталась лишь фотография: милый ребенок с брекетами и огромными, как у Бэмби, глазами. Никаких толковых свидетелей, кроме обычных сумасшедших и ясновидящих, не нашлось. Версия с маньяком и бункером была первой конкретной зацепкой. И бесполезной. В день исчезновения девочки Карл Форлау, по доказанным данным, пялился на стены камеры в тюрьме Тегель.

— Мы знаем, есть ли какая-то связь между Кюнертами и семьей Форлау? Или с моей? — спросил я.

Коллективное качание головами.

— Я проверю все, что смогу разузнать об этом психе, — пообещал Тилльманн.

Энно вызвался проверить его «коллегу»-адвоката.

— И звоните мне в любое время, — сказала Пен. — Я буду центральным узлом связи.

Она выглядела взволнованной. Словно ей было неловко, что она не может помочь чем-то большим. А может, ее никотиновый аккумулятор просто сигнализировал о критической разрядке. Она не курила уже двадцать минут. Для заядлого курильщика — целая черепашья жизнь.

— На этом все? — Энно схватил свой элитный велосипед и попрощался, изобразив легкий поклон.

— Ладно, спасибо. Я буду держать вас в курсе насчет Изольды, — сказал я.

Энно и Тилльманн вышли первыми. Я запер дверь за собой и Пен, которая закурила прямо на лестничной клетке. Я был ей благодарен, что она не отравляла своими «гвоздями в крышку гроба» мою репетиционную. Это, должно быть, потребовало от нее самообладания шаолиньского монаха.

— Сейчас полиция, потом в «Санкт-Мартин» к Изольде. KrazyK в пятнадцать тридцать здесь, в офисе, — подытожила она мое расписание. — Окей?

— Окей, — подтвердил я.

И тут, как раз когда мы входили в агентство, раздался звонок от мамы.

Звонок, который снова спутал все карты.

— Папа! — это было единственное слово, которое она выкрикнула. Оно не напугало бы меня так сильно, если бы она не выдавила его, будто задыхаясь.

А после, всхлипнув, повесила трубку.

 

Отправить