Меня подкараулил всего один. Один-единственный репортер. В конце концов, литературный агент, которого шантажирует сбежавший из палаты псих, — не главная сенсация для Берлина. Но эта мурена из отдела криминальной хроники учуяла кровь, выследила меня и терпеливо ждала своего часа в тени парковки.

Он выскочил из ниоткуда. Вспышка. Слепота. И шквал вопросов.

— Что вы сегодня обсуждали с таинственным пациентом в клинике «Шлахтензее»?

— Ваш визит в клинику связан со встречей, которая была у вас утром?

— Вам известно что-нибудь о похищении Пии?

Он всадил в мой помутневший разум всю обойму, не оставив мне и шанса на ответ, даже если бы я захотел его дать.

Есть одно правило. Железное правило, которое я снова и снова вколачивал в головы своим авторам при общении с прессой: «Никогда не игнорируй даже личные вопросы».

Мало кто это понимает, но только ты сам решаешь, как глубоко газетные гиены могут запустить свои когти в твою жизнь. Юридически (вот где пригодилось моё образование) это называется «добровольное раскрытие частной информации». Проще говоря: впустил журналиста в дом для репортажа — будь готов к тому, что завтра он будет ночевать у тебя на коврике.

Это как те вечеринки в Facebook, где ты случайно меняешь статус с «частной» на «публичную», а потом с ужасом смотришь на толпу социопатов, ломящихся в твою дверь. Сначала это льстит. Пьянит. Особенно когда пытаешься раскрутить новую книгу. Но ящик Пандоры — или, если угодно, расстегнутую блузку — уже не закроешь. И когда твой партнёр тебе изменит, ты прочтёшь об этом на первых полосах бульварных листков.

Но если ты с самого начала провёл черту, они не посмеют её перейти. Почти как в «Ученике чародея» Гёте. Только Гёте в этой истории поменьше, а Вагнера — побольше. И я не о композиторе.

Именно поэтому о знаменитостях класса «А», вроде Гюнтера Яуха, вы никогда не услышите ничего, что не касается их работы. (Детей Штефана Рааба могли бы звать Адольф-Скелетор и Матильда-Халк — никто бы и не узнал). Дело не в том, что звёзды класса «С» готовы состряпать инста-сторис из использованной салфетки. Просто первые держат рот на замке, когда их спрашивают о семье.

«Без комментариев» — это уже слишком много. Так я думал, пока ослепляющая вспышка этого дневного вампира не выжгла мне сетчатку на пути к машине.

— Без комментариев!

(Да, я знаю. Последовательность — моё второе имя…)

Я добежал до машины, бросил в пустоту сочное «пусть лучше шины визжат, чем я свихнусь» и, сорвавшись с места, тут же набрал Пенелопу.

Телефон, по идее, я должен был отдать полиции — Карл V звонил со скрытого номера прямо перед нападением, — но это означало запрос данных у оператора. Судебный ордер. Время, которого у меня не было.

— Какого хрена с тобой не так?

Судя по голосу Пен, я выдернул её из сна, засунув ей голову под мышку. Но раз она ответила в столь поздний час, значит, мир ещё не рухнул окончательно.

Я вывалил на неё всё. Поток проклятий, которыми она пыталась заглушить свой страх за Изольду и ребёнка, через некоторое время иссяк. Возможно, помогла сигарета, которую я отчётливо услышал в трубке.

— Чёрт, надо что-то делать. Мне собрать группу?

«Группа» — слишком громкое слово для сборища четырёх бездарных музыкантов-любителей. Это как назвать костоправа с Репербана пластическим хирургом. На нашем счету было одно-единственное выступление. На рождественской вечеринке моего агентства. Два года назад. И то лишь потому, что инспекторы, следящие за соблюдением Женевской конвенции, проморгали этот момент. В прошлом году лучшим подарком моим сотрудникам стало то, что мы не стали это повторять.

И всё же мы собирались. В арендованной мной репетиционной в подвале агентства. Моя ударная установка, синтезатор Тильмана, гитара Энно (мой налоговый консультант, помните?) и Пенелопа на басу и вокале. Иногда нам везло, и в здании отключали свет, что мешало нам калечить танцевальные хиты семидесятых. Но когда мы входили в раж, соседи вызывали полицию, не в силах понять, что имитирует Пенелопа своим пением — рожающую морскую корову или жертву изощрённых пыток. Атональный аккомпанемент довершал картину сатанинского ритуала. Послушайте наши песни в обратной перемотке — наверняка найдёте послания от дьявола. Что, впрочем, всяко лучше, чем слушать их как положено.

(Но эй, если захотите заказать «Confidential Waste», чтобы кого-нибудь позлить, вы знаете, где нас найти).

— Да, пожалуйста, организуй репетицию, — ответил я Пен. — Прямо с утра. В десять.

Наша группа была не просто главным источником акустического террора в Берлине. Это были люди, которые знали меня лучше всех. Те, кому я доверял. Не считая родителей, конечно. Но они и так не спали ночами, боясь, что с моим «богемным образом жизни» мне завтра будет нечем платить за квартиру. (Мама каждый раз тайком совала мне в карман десятку, хотя её пенсия была меньше, чем счета за парковку моих сотрудников). Расскажи я им о Карле V, и их бы точно хватил удар. «Хватил удар». Да-да, я знаю.

— Что говорят в клинике?

Я выруливал на Кёнигсаллее, и перед глазами встали брови профессора Вольфельдта, похожие на металлическую губку для мытья посуды.

— Так поздно я ни до кого не дозвонился. Надеюсь, полиция как следует встряхнёт и главврача, и самого Карла.

— Может, ему адвокат… как его…

— Люкс.

— Может, этот Люкс пронёс ему мобильный?

— Я тоже так думаю. Или в этой элитной клинике телефоны выдают пациентам для увеселения.

— Но не в закрытом же отделении, — неуверенно возразила Пен. — Иначе психушку от коворкинга не отличишь.

Я попрощался и отправил голосовое Энно, которое он, вероятно, прослушает часа через два, то есть около пяти утра. Энно был фанатом спорта. Фанатиком. Я уверен, он родился уже в спандексе, а в его свидетельстве о рождении рядом с ростом и весом было указано время по Runtastic, за которое он спринтерским рывком преодолел родовые пути.

Ни единого утра без часовой пробежки. Затем полчаса на тренажёрах в личном спортзале. А в семь сорок пять — рывок в офис на Потсдамской площади. На велосипеде, разумеется. Душ он принимал уже там, в ванной, примыкающей к его угловому кабинету. Ванной, при виде которой любой директор пятизвёздочного отеля застрелился бы от зависти. В «уборной» Энно на девятнадцатом этаже была даже собственная сауна с панорамным видом.

«Привет, Энно, нужна твоя помощь. На Изольду напали, меня шантажируют. Пен собирает репетицию в десять, надеюсь, у тебя получится. Ещё больше надеюсь, что память мне не изменяет и ты ведешь финансы больницы Святого Мартина. Если да, у тебя есть кто-то, кто может сказать, как Изольда и в какой она палате?»

Я прослушал. И стёр. Слишком длинно. Энно обожал сложносочинённые предложения в отчётах, но презирал словесный мусор в голосовых сообщениях. Приветствия в его письмах встречались так же часто, как веганские кафе в деревнях Бранденбурга.

Я сократил сообщение до ледяного минимума: «Нужен контакт в больнице Святого Мартина». Отправил. И припарковался во дворе нашего дома.

Воздух был остывший, пропитанный озоном и запахом влажной земли. Пока я был в клинике, над городом пронеслась летняя гроза. Перед чёрным ходом растеклась огромная тёмная лужа.

Я был накачан адреналином, поэтому проигнорировал лифт и взлетел на пятый этаж, перескакивая через две ступени. Наверху я задыхался, но усталости не было.

Наша мансардная квартира встретила меня ароматом духов Изольды. Этот запах — ода женственности и чувственности, вечной элегантности и непринуждённой беззаботности, безнадёжной романтике и бесстрашной независимости (цитата из рекламы Douglas) — часами висел в воздухе после её ухода. Обычно он дарил мне чувство дома.

Сегодня он душил.

Лёгкие аэрозоли превратились в ядовитый туман мрачного будущего, в котором я остался один. Без неё. Меня пробила дрожь. Внезапный, животный страх потерять её навсегда. Эту потерю, я вдруг понял, мне не пережить. Моя почти высокомерная уверенность в нашем будущем втроём была разбита одним ударом. Жизнь превратилась в зал ожидания.

В горле встал ком.

На кухне я вытащил из холодильника пиво и прижался лбом к его гудящей дверце.

Наверное, это подсознание заставило меня открыть глаза. И отступить на шаг, не успев сделать и глотка.

Что-то не так.

Только в следующую секунду я понял, что именно.

Фотография из пустыни. Та, что была под магнитом.

Исчезла.

Но это было не самое страшное. На её месте, прикреплённый тем же магнитом, висел новый снимок формата А4. Портрет Изольды. Только на этой фотографии она потела не под дубайским солнцем.

Она прижималась к незнакомому мужчине.

Что здесь происходит?

Я застыл, словно вмороженный в пол. Рука так судорожно стиснула бутылку, что, раздави я её, я бы даже не заметил, как осколки впиваются в плоть. Казалось, внутри меня заработал какой-то механизм, и теперь по венам текла не кровь, а хладагент.

Кто это?

Я видел лишь спину парня и часть его профиля. Изольда уткнулась лицом ему в грудь, её крепко обнимал незнакомец. Его рука лежала на её щеке, словно он собирался приподнять её лицо для поцелуя.

На тыльной стороне его ладони была татуировка.

Что-то, похожее на звезду «Мерседеса».

Или на символ мира.

 

Отправить