— Аккумуляторная кислота.

— Ага.

— Или, по старинке, молотком.

— Элегантно.

— Пытка водой?

— Тебе что, нужно признание?

— Не-а. Я хочу замучить его до смерти. Медленно-медленно…

…сказал Энгин, и ледяная пустота в его взгляде не оставляла сомнений: он не шутит.

Конечно, его прикид в пентхаусе на двадцать втором этаже «Европа-центра» меньше всего вязался с образом хладнокровного киллера. Пляжные шлепанцы. Пижамные штаны. Футболка размера XXL, туго обтянувшая волосатый живот, словно лопнувшая сарделька. В таком виде в Берлине можно было рассчитывать разве что на театральный грант, но никак не на чистосердечное признание. Впрочем, надпись на футболке — «Лучше спроси, как выглядит тот, другой!» — идеально описывала мое собственное состояние.

Для любого случайного наблюдателя я в то утро выглядел так, будто сам Рокки использовал меня вместо боксерской груши в морозильной камере. Что, по правде говоря, было не так уж далеко от истины.

— Для начала я усажу его голой задницей на шредер, — продолжил Энгин, потирая подбородок, покрытый жесткой щетиной. — Пусть его яйца покрутятся на двух тысячах оборотов.

Судя по всему, о принципах работы шредеров он имел весьма смутное представление.

— Как скажешь, — бросил я, дивясь его воинственности в столь ранний час. Обычно его штормило ближе к десяти вечера, когда заканчивалось действие таблеток от СДВГ или — что случалось чаще — когда он попросту забывал их принять. Но сейчас было лишь полвосьмого утра. Я вообще удивился, что он открыл мне дверь.

Хотя нет, не удивился. Это ведь он вырвал меня из постели звонком и фразой «Вопрос жизни и смерти», что на его языке означало всего лишь «Доброе утро, дорогой». Юрген Клопп у кромки поля после пропущенного гола — само спокойствие в сравнении с Энгином.

— Черт, мужик, я выбью из его башки весь алфавит, пока он не станет выглядеть как… как…

— Как я? — подсказал я.

— Да, мужик. Именно как ты. — Он смерил меня косым взглядом. — Что с тобой вообще стряслось? Заснул на рельсах в метро?

— Спарринг, — ответил я.

Он кивнул, словно это слово исчерпывающе объясняло, почему мои плечи напоминали отбивную.

Две недели назад, после долгого перерыва, я вернулся на бокс. Позавчера вышел на ринг против семнадцатилетнего дарования, которого лет десять назад уложил бы одной левой. Сегодня же, в свои тридцать восемь, после многолетнего спортивного целибата, я был благодарен судьбе за то, что моя квартира оборудована для маломобильных граждан. Физически я ощущал себя где-то между досрочной пенсией и третьей группой инвалидности.

Кстати, решение вернуть себе форму пришло ко мне в примерочной «P&C». Какой-то дизайнер-садист вкрутил туда лампочку марки «мертвенно-бледный жир» и повесил вогнутое зеркало, в котором даже топ-модель Тони Гаррн выглядела бы как нечто, что частные телеканалы показывают в прайм-тайм для отпугивания зрителей. Не понимаю. Владелец любого борделя способен так подсветить свою замызганную конуру, что она сойдет за лаундж-зону первого класса. Но в примерочной крошечная складка на боку под этим светом превращается в меловые скалы! Что не так с универмагами? Они продают одежду или сеансы терапии ПТСР?

Я понял, что мои мысли унеслись в сторону, но, судя по тому, что Энгин как раз вещал: «…а потом я выпущу из его башки весь воздух», — пропустил я не так уж много.

— Так он тебе не нравится? — уточнил я в короткой паузе.

— Нет.

— Антон Мильднер?

— Он самый.

— И шредер уже заказан?

— Угу.

— Отлично. Но я бы не советовал включать его здесь, в гостиной, — сказал я, кивнув на белоснежный ковер. Настолько толстый, что шар для боулинга, упавший с двухметровой высоты, не издал бы ни звука. Шерстяной матрас площадью в триста квадратных метров простирался от лифтов до раздвижных дверей террасы с фантастическим видом на западный Берлин.

— Хороший совет, — с искренней благодарностью отозвался Энгин. Он вздохнул, почесал то место, где у нормальных людей подбородок переходит в шею, и прикрыл глаза. С его оливковой кожей и вечной тенью щетины он напоминал мне одного из братьев Гавс из диснеевских комиксов.

Я выдержал паузу, давая ему мысленно перебрать варианты мест для экзекуции. От его загородного дома у озера до подземного гаража в шестидесяти метрах под нами.

— Подземный гараж, — сказал он, распахнув глаза.

Бинго.

— Окей, прекрасный выбор. Под камерами видеонаблюдения все выглядит вдвойне убедительнее. Но прежде чем ты поедешь в строительный за полиэтиленовой пленкой и диском Фила Коллинза, окажи мне одну крохотную услугу. — Я сложил пальцы в жест, которым женщины любят описывать мужское достоинство своих бывших.

— Какую?

— Ответь на один малюсенький вопрос.

— Есть ли в строительном диски Фила Коллинза?

— Какого черта, кто такой этот Антон Мильднер?

Энгин уставился на меня так, будто я спросил, как пользоваться туалетом.

— Ты серьезно?

Я лишь сокрушенно пожал плечами.

— Ты не знаешь А.М.?

Он с грацией конечной морены сполз своей тушей с дивана. При росте чуть меньше метра восьмидесяти он был на голову ниже меня, но своим весам об этом никогда не рассказывал.

— Можешь считать меня старым маразматиком, но я без понятия, — сказал я, наблюдая, как он, почесывая пах, двинулся к телевизору с экраном размером с парковочное место для внедорожника. В его матовой поверхности отражалась Мемориальная церковь кайзера Вильгельма, сверкавшая на утреннем солнце, словно гнилой зуб.

— И это называется литературный агент? — съязвил Энгин.

Словно я только что признался, что не смог пристроить его следующий роман. Энгин был моей главной звездой. Четыре романа за три года. Все — номер один в списке «Шпигеля». Тридцать три зарубежные лицензии, экранизации, пьесы. Одного аванса, который я выбил ему за следующие пять книг, хватило бы, чтобы дважды оплатить этот пентхаус.

— Сколько ты в этом бизнесе? — не унимался он.

Двенадцать лет, двадцать три дня и почти восемь часов. Но я знал, что он не ждет ответа.

— И ты не знаешь А.М.? Мужик, у этого идиота рейтинг в Зале славы!

Ага. Вот откуда ветер дует.

Я вытащил мобильник. Сети в пентхаусе Энгина не было — четырехслойные стеклопакеты, как уверял дизайнер. Серьезно? Что толку от шикарной квартиры без связи? К счастью, телефон автоматически подключился к Wi-Fi. Три касания экрана — и я нашел источник его жажды крови.

— Окей, дай угадаю, — сказал я, пробежав глазами по экрану. — Ты хочешь убить Антона Мильднера, потому что он написал разгромную рецензию на твою новую книгу?

Энгин дернул головой, как тот киллер с пневматическим пистолетом из фильма братьев Коэн. Он подошел к обеденному столу, рядом с которым телевизор казался «Геймбоем». Его стеклянную столешницу можно было бы использовать как взлетно-посадочную полосу для «Боинга-747».

— Ты, возможно, считаешь мою реакцию преувеличенной… — Энгин потянулся к айпаду.

Я отмахнулся.

— …но ты только посмотри, что эта сволочь нацарапала! — Он замахал планшетом.

С такого расстояния я не мог разобрать ни слова, но мне и не нужно было. Я только что прочел этот яд на своем телефоне.

— «Его роман „Последняя сирота“ следовало бы назвать „Последнее дерьмо“», — процитировал Энгин.

Я сосчитал до трех. Потом с непроницаемым лицом произнес:

— Ты прав. За такое — только смерть.

Энгин прищурился.

— Ты издеваешься?

Я приложил неимоверное усилие, чтобы не ухмыльнуться. Не из-за чувств Энгина. А чтобы спасти шкуру этого Мильднера.

Проблема была в том, что когда-то Энгин за куда меньшее раздробил бы человеку коленную чашечку. В те времена, когда он еще не откупился от своей «семьи» и не повернулся к криминальному миру своей волосатой спиной, чтобы… писать любовные романы. С названиями вроде «Чужая кожа» или «Поцелуй небес».

Разумеется, эту сентиментальную чушь он публиковал под псевдонимом Хайде Вест. Сделай он иначе, Антон Мильднер, вероятно, не осмелился бы написать такую рецензию. Разве что его хобби включали в себя бои в клетке или велопрогулки по территории ИГИЛ.

— Этот мудак запостил свою блевотину на Thalia.de, Hugendubel, Dussmann и черт знает где еще! Мой рейтинг продаж упал на две позиции! — Энгин забарабанил пальцем по экрану, словно дятел на стероидах. — Вот, читай! «Еще банальнее, чем деревянные фразы Хайде Вест, вроде „его чресла вибрировали от страсти“ или „багровый закат был подобен тихому поцелую неба и земли“, только концовка…»

Энгин швырнул айпад через всю комнату. Гаджет, словно фрисби, пролетел в сторону открытой кухни и с металлическим лязгом врезался в медный ковш. Звон. Папа внизу снова созывает на Страшный суд.

— Черт возьми, «подобен тихому поцелую неба и земли»! Вот же тупица! Эта фраза не моя, я ее у Эйхендорфа спер! Он, получается, мировую литературу критикует!

Я удержался от комментария, что он, скорее, критикует плагиат. Голова Энгина налилась кровью, как описанный им закат.

«Как стопятидесятикилограммовый громила из турецкого клана может сочинять такие приторные мелодрамы?» — этот вопрос мне задавали все, кто знал его тайну. А ведь все просто. Большинство авторов выплескивают на бумагу свою темную сторону. У Энгина все наоборот. И сейчас ему, очевидно, не хватало той насильственной разрядки, которую давала прежняя жизнь.

— Я покажу этому сосунку, каким тяжелым было мое детство. Он у меня свеклой ссать будет, даже не попробовав ее!

Энгин вытащил мобильник. Я знал, какой номер он набирает.

— Энгин! — крикнул я, вскакивая.

— Что?

— Не делай этого.

— Чего не делать?

— Не звони Слэппи.

— Откуда… — Он изумленно оторвал телефон от уха.

— Откуда я знаю, что ты звонишь этому психопату?

— Слэппи не психопат, он…

— …твой человек для грязной работы. Но нет причин впутывать в это маньяка.

— Он не маньяк.

— Да неужели? А как теперь называют людей, у которых встает, когда они смотрят видео с пытками?

У Энгина отвисла челюсть.

— Откуда ты…

— Это было в первом черновике «Крови и любви». Забыл? Ты хотел списать образ серийного убийцы со Слэппи.

— Хм-м, — виновато промычал он и убрал телефон. Его темные глаза ретривера смотрели на меня с такой тоской, что это совершенно не вязалось с его многолетним имиджем самого грозного вышибалы Берлина. — Черт, я ведь чувствительный художник.

— Я знаю, — сочувственно кивнул я и медленно подошел к нему. — Начало шоу Дэвида Доллы.

Да, вы не ослышались. Дэвид Долла. Мое имя. Можете не утруждаться, я слышал все шутки. Именно поэтому в восемь лет я и пошел на бокс. Чемпионом не стал, но уважение на школьном дворе заслужил. Со временем имя мне даже понравилось, особенно когда журнал «Бухрепорт» окрестил меня «Долла-мейкером». На следующий день у меня на столе лежало три предложения от именитых авторов.

Работа с бумагами была меньшей из моих обязанностей. Для писателей я был скорее смесью священника и психиатра. Тем, кто пытается предотвратить срыв.

— Какая у тебя любимая книга? — спросил я Энгина.

— Обязательно?

— Между нами.

Он смущенно уставился на свои шлепанцы.

— Ладно. «Гарри Поттер», седьмая часть.

— Отлично. Смотри сюда.

Я проигнорировал поток сообщений в WhatsApp и вбил в поиск «Дж. К. Роулинг».

— Даже у «Гарри Поттера», книги, которую ты обожаешь, есть двадцать две оценки в одну звезду.

— Чт-о-о? — Энгин выхватил у меня телефон. — Что это за идиоты? Как можно не любить «Гарри Поттера»?

В его глазах плескалось чистое недоумение. Прежде чем он решил, что гонад должны лишиться еще и двадцать два критика Роулинг, я поспешил добавить:

— Нет ни одного произведения, которое нравилось бы абсолютно всем. Настоящее искусство поляризует.

— Хм-м, — не слишком убежденно промычал он, но телефон вернул.

— И вообще, я запретил тебе лазить по онлайн-порталам!

Возможно, это старомодный взгляд, но просто пройдитесь по любому городишке и посчитайте книжные магазины. Настоящие. Скорее всего, вы найдете тот, что обанкротился год назад, потому что мы решили, что больше не хотим выходить из дома. Ладно, признаю, возможно, я не был бы таким старомодным, если бы моя девушка Изольда не владела книжным магазином.

Я уже собирался погасить экран, как телефон снова завибрировал. На этот раз — не WhatsApp. Всплывающее окно новостей.

«Срочное сообщение».

Я прочел бегущую строку.

НОВОСТИ ПО ДЕЛУ

ПРОПАВШЕЙ ПИИ К.

В носу предательски защекотало — верный признак нервного напряжения.

— С тобой все в порядке? — спросил Энгин.

Чтобы заметить перемену во мне, не нужно было быть экспертом. Достаточно было отличать радость от надвигающегося инсульта.

— Да, — просипел я. Что-то сдавило горло. И это был не заголовок:

ВЕДЕТ ЛИ СЛЕД

В ЭТУ ПСИХИАТРИЧЕСКУЮ КЛИНИКУ?

Или все-таки он?

Я берлинец. Каждую ночь в морг доставляют в среднем шесть тел с подозрением на насильственную смерть. Сообщения о преступлениях давно перестали меня шокировать.

Если только речь не шла о детях.

— Возможно, у них есть похититель Пии, — сказал я.

— Черт, давно пора. Сколько она уже числится пропавшей?

— Все еще числится, — поправил я. — Больше трех месяцев. Информатор утверждает, что пациент клиники «Шлахтензее» сознался.

— Это та частная психушка в Целендорфе?

— Думаю, они предпочитают термин «психиатрическая клиника». Но да.

Новость, на которую я нажал, была скупа на факты. Лишь слухи.

О подозреваемом, который, предположительно, сам лег в клинику три недели назад, ничего не известно. Ни имени, ни возраста. Лишь то, что он утверждает, будто похитил маленькую Пию К.

Будь мир справедлив, я бы видел фото Пии с ее щербатой улыбкой на камине у родителей, а не в криминальной хронике.

— Покажи его фото, — потребовал Энгин. Его палец наверняка уже завис над кнопкой вызова Слэппи.

— Нет фото, — ответил я.

Зато там было другое имя. Очень знакомое мне имя.

Крупными заглавными буквами оно кричало с экрана.

— Что с тобой? — спросил Энгин. Мой телефон выскользнул из одеревеневших пальцев и с глухим стуком упал на ковер.

— Этот парень — полный псих, — прохрипел я.

— Может, поэтому он в психушке?

Я безуспешно попытался сглотнуть ком в горле.

— Пациент… он утверждает, что Пия еще жива.

— О-о-окей. — Энгин склонил голову набок, как искусствовед. — Так это же хорошая новость?

— Да, — пробормотал я.

— Тогда почему у тебя такой вид, будто тебе сантехник только что свой дикпик прислал?

Я сглотнул.

— Потому что, по словам источника, пациент в клинике «Шлахтензее» согласен говорить только с одним-единственным человеком.

— С адвокатом?

Я покачал головой.

— Со мной.

Отправить