Глава 32. Крестный отец, 2014

В тот год в моей карьере случилось важное событие. Меня пригласили сняться в нескольких рекламных роликах для «Олд Эль Пасо» – компании, которая специализировалась на мексиканской кухне. Съемки должны были пройти в Мехико.

На второй день пребывания там я посетил Пласа дель Сокало, которую построили на месте Теночтитлана, древней столицы империи ацтеков. Там я увидел скульптуру орла со змеей в клюве. Ощущения были невероятные. По легенде, бог войны Уицилопочтли явился группе кочевников науа и сказал, что они должны покинуть Ацтлан и основать столицу своего нового королевства там, где увидят орла, сидящего на кактусе и поедающего змею.

Почти за пятьдесят лет до поездки в Мехико я сидел в «Соледаде» и как-то выложил мозаику с изображением мексиканского флага для «Центра мексиканских исследований». Тогда я впервые почувствовал себя художником. Помню, с какой заботой выкладывал центральный фрагмент мозаики – эту самую статую. Мастеря тот флаг, я, как никогда, чувствовал себя частью мексиканской истории.

В шестидесятые годы расовые столкновения с улиц переместились в калифорнийскую тюремную систему. Мексиканцы вспомнили о своем ацтекском происхождении. Многие делали тематические татуировки, я доделывал свою чарра. Мы считали себя потомками ацтекских воинов, которые путешествовали с Панчо Вильей и Эмилиано Сапата.

В Мехико я чувствовал себя как дома, отсюда происходили мои предки. Мы с Крэйгом Болкхэмом гуляли по площади и зашли в огромный собор, где как раз шла месса. Когда мы вошли, клянусь, священник тут же прервал свою проповедь, прищурился и сказал, не моргнув глазом:

– Добрый день, сеньор Трехо.

Он словно ждал моего визита.

Все прихожане тут же обернулись на нас. Я кивнул им и прошептал Крэйгу:

– Валим отсюда, не хочу подрывать авторитет церкви.

Мексиканцы оказали мне такой теплый прием, что я был тронут до глубины души. Я представлял, как родители и бабушки-дедушки смотрят на меня с небес. Я знал, что отец бы мной гордился. Когда мы приехали в Сан-Мигель-де-Альенде, нас принимали не хуже самого Сапаты. Меня окружили со всех сторон и завалили просьбами сфотографироваться.

– Пап, ты как будто мексиканский «Битлз» или типа того, – смеялся Гилберт.

– Сам ты такой, – отвечал я.

На тот момент Гилберт только-только избавился от зависимости, но уже выглядел совершенно по-другому. Впервые за много лет ему хотелось жить. Он сердцем почувствовал необходимость перемен и встал на путь исправления. Я не смог сделать это за него – он одумался и сделал свой выбор сам. Гилберт стал другим человеком и действительно изменился – и физически, и духовно. Он принял свою зависимость и тут же перестал употреблять – только так можно было ее обуздать. Сын стал таким красивым, словно актер с обложки. Окружающие смотрели на него с восхищением, а я молча им гордился.

На следующий день на первой странице мексиканских газет появилось наше с Гилбертом совместное фото. Сын так выгодно выделялся на моем фоне, что я не удержался от шутки:

– Я больше не буду с тобой фотографироваться.

Рекламные ролики для «Олд Эль Пасо» стали первым проектом в моей карьере, который связали меня с едой и семейными ужинами. По сюжету ролики разыгрывались в большой мексиканской семье, которая собиралась за одним столом. Я играл бешеного главу семейства. Это было несложно. Мы снимали в доме знаменитого мексиканского актера по имени Эмилиано (Эль Индио) Фернандес. Он был хорошим другом Диего Риверы, и однажды, когда они с Диего напились в хлам, пришла его жена Фрида Кало и начала орать, что они ведут себя как свиньи. Диего так разозлился, что на следующей картине изобразил Фриду голой. Когда она это увидела, то скрепками присобачила к картине платье, чтобы прикрыть наготу.

Эта картина до сих пор висит в доме Эмилиано Фернандеса. Обычно я не хвастаюсь такими вещами, поэтому скажу только одно – я видел голую Фриду Кало.

Как-то за кофе я спросил одного из представителей «Олд Эль Пасо», почему они пригласили на работу меня. Он ответил, что я – узнаваемое лицо латиноамериканской культуры, а потом назвал меня «крестным отцом». Для мексиканцев это выражение означает человека, к которому ты приходишь за помощью, поддержкой и советом. Крестный – человек суровый, чтобы улаживать проблемы, и достаточно мудрый, чтобы пользоваться доверием.

Я вернулся в Лос-Анджелес из Мехико глубокой ночью, кое-как взобрался по лестнице в спальню, а проснулся на полу от жуткой боли. Судя по всему, я споткнулся о последнюю ступеньку, упал и потерял сознание. Я пошел в комнату Майки, сына Марио, и попросил отвезти меня в больницу. Башка трещала адски. На следующий день мне нужно было ехать в Нью-Йорк, а потом в Рим.

Рентген показал, что у меня сломана челюсть. Несмотря на травму, я решил лететь в Нью-Йорк на шоу Говарда Стерна. Врачи сказали, что перелом несерьезный. Мне предложили либо наложить швы, либо не есть твердую пищу в ближайшие дни. Я честно пообещал пить только смузи.

В самолете до Нью-Йорка у меня жутко разболелась голова, но я мужественно терпел. Я был давним фанатом Говарда и мечтал его увидеть.

При встрече Говард сказал:

– То, как ты рос и кем в итоге стал – просто невероятно. Понятия не имею, откуда ты набрался такой мудрости. Ты веришь в Бога?

Этим вопросом он моментально проложил дорожку в мое сердце.

– Еще бы, – ответил я.

– Думаешь, это было божественное…

– Да, божественное вмешательство, – подхватил я. – Именно так я это и называю.

Мы отлично поболтали. Я покинул Нью-Йорк с легким сердцем и отправился в Рим. В аэропорту мигрень вернулась с такой силой, что меня чуть не вырвало в самолете.

В Рим я приехал абсолютно вымотанным, но так и не смог заснуть. Я погулял вокруг Колизея, заглянул на руины Форума. История нашептывала свои сказки на каждом углу, и это было не просто ощущение. У меня были настоящие слуховые галлюцинации, я слышал, как римские солдаты маршируют по улицам, чувствовал, как дрожит земля под их ногами. Из Колизея до меня доносились крики толпы. Мои чувства обострились так, словно я выкурил отборнейшей травки, хотя не делал этого уже много лет. Это была незабываемая поездка. Я видел призраки людей, которые давно умерли. Рим – невероятное место.

В Италии я работал над фильмом «Потеря надежды», который режиссировал итальянец Давид Петруччи. Глядя, как я играю, он постоянно хмурился. После очередного дубля он оттащил меня в сторонку и со смешным итальянским акцентом спросил:

– Твоя манера речи – актерский выбор?

Помню, слово «актер» у него звучало как «акто-о-ор», будто там было три гласных подряд.

Я даже в кадре бормотал и говорил краешком рта из-за сломанной челюсти, но признаться в этом режиссеру не мог. Пришлось соврать:

– Да, мне кажется, так мой герой звучит круче.

– Хорошо-хорошо, – кивнул он. – Хороший выбор. Граци.

В самолете до Лос-Анджелеса мигрень снова разыгралась не на шутку. Я закинулся горстью обезболивающего и постарался уснуть. Дома я столкнулся с Майки. Он рассказал, что при падении я, оказывается, ударился головой о камин. Во время отъезда Майки убирался в моей комнате и собрал с пола кучу сбитых фотографий. Как заботливая медсестричка, он спросил, не двоится ли у меня в глазах.

– Дэнни, у тебя симптомы сердечного приступа. Надо ехать в больницу.

Я не хотел, но он настоял. Доктора ничего нового не сказали – сломанная челюсть, и точка. Мэйв, составившая нам компанию, начала вопить на всех подряд, требуя, чтобы меня осмотрели еще раз, пока я снова не смылся на съемки. Врачи послушались и обследовали меня более тщательно.

Оказалось, я пережил субдуральное кровоизлияние. И не одно, а два. Сразу два кровяных сосуда лопнули по обе стороны моего мозга.

Я еще не успел ничего сказать, а меня уже повезли в операционную на экстренную операцию. Все это казалось мне дурацкой шуткой. Пока меня катили в инвалидной коляске по коридору, я почему-то вспомнил Джорджа Клуни. Я не очень хорошо его знал, мы работали вместе только в фильме «От заката до рассвета», но я помнил, как он любил розыгрыши. Почему-то в больничке мне показалось, что весь этот бред – его рук дело.

– Джордж, ты где? Клуни, прекращай! – вопил я на весь коридор.

Медсестрам пришлось привязать меня к каталке. Я и правда был не в себе.

Двенадцать часов спустя я открыл глаза и увидел перед собой мелкого доктора-индуса в слишком тесном костюмчике. В руках он держал медкарту. В палате были и Гилберт с Даниэллой.

Доктор спросил, как меня зовут.

– Орвил Стип, – ответил я. Этот псевдоним я всегда использую при заселении в отель.

Доктор удивился.

– Это его прозвище, – успокоил коротышку Гилберт. – Не дурачься, пап, тут все серьезно.

Только тут я заметил, что с обеих сторон от моей головы тянутся толстые трубки с кровью внутри. Они были похожи на те дурацкие шапки для пива, которые придурки носили в семидесятых.

– Это еще что за хрень?

– Кровь, выходящая из вашего мозга, – ответил доктор. – Пожалуйста, отвечайте на мои вопросы.

– Ладно.

– Как зовут президента?

– Муаммар Каддафи.

– Это не шутки.

– Пап, посерьезнее, – попросила Даниэлла.

Я моргнул. Было странное ощущение.

– Но я с ним тусовался!

– Как его зовут?

– Э… Э… Черный мужик! Приятель мой!

Доктор подозрительно прищурился. Я подумал: «Черт, мужик, дай мне фору, у меня кровь из башки хлещет!». Я на полном серьезе не мог вспомнить имя Барака Обамы.

– Обама!

– Не нужно разыгрывать своего нейрохирурга, – покачал головой доктор. – Я ни из кого еще столько крови не выкачивал. Большинство людей с такой травмой заснуло бы вечным сном. А вы еще и летали? Безумие.

В больнице я провел несколько недель и все это время молился. Видимо, кровоизлияние произошло, когда я упал на ступеньках. Но я знал, что у Бога на меня другие планы.

На больничной койке у меня было много времени, чтобы подумать о жизни. Я не был прикован к одному месту так долго с тех пор, как сидел в одиночке. В каком-то смысле мой опыт за решеткой помог мне легче перенести больничное одиночество, но рано или поздно я должен был вернуться к работе. Проблема была в том, что у меня отказали ноги. Я не мог ходить. Операция, которая спасла мне жизнь, нарушила мое чувство равновесия и повлияла на память. Спустя несколько недель в этой больнице меня перевезли в Нортридж, в другую – в больницу Святого Иосифа в Бербэнке. Вокруг было полно пациентов с видимыми последствиями удара. Я поверить не мог, что оказался среди них.

Мне выдали трость и приставили ко мне пожилую медсестру. Она все время терлась рядом, когда я пытался таскать свое бренное тело по коридору, и трындела всякую чушь типа: «Вы сегодня отлично справляетесь, мистер Трехо!».

Я бесился и рявкал на нее:

– Да отойди ты в сторону!

– Я обязана сопровождать вас, иначе потеряю работу.

– Слушай, у меня ничего не получится, если ты будешь ко мне липнуть.

Тут она так испугалась, что я даже слегка подобрел и позволил ей болтаться у себя за спиной. Каждый день я упрямо наматывал круги по внутреннему двору больницы. На моем этаже был небольшой спортзал – там я тоже ходил, еле перетаскивая ноги, и матерился, когда встречал свое отражение в большом зеркале.

– Давай, ублюдок! Слабак!

Я никогда так на себя не злился. Мое тело никогда меня не подводило. Когда я боксировал, мои ноги выделывали чудеса, я мог бегать, прыгать – просто двигаться. А теперь был не в состоянии пройти и пары метров без трости.

Однажды в зале я заметил старика с такой же палочкой, как у меня. Он стоял не шевелясь и молча наблюдал, как я костерю себя на чем свет стоит.

– Мы справимся, землячок, – сказал я ему.

Он выдавил слабое «ага» краешком губ. Я понял, что он уже не выкарабкается и мысленно взмолился: «Господи, не дай мне стать таким же».

Я понимал, что должен бороться, поправиться и вернуться к работе.

Стиснув зубы, я поковылял еще на один круг.