Глава 31. Переживать и молиться, 2013

Ситуация накалилась до предела, когда я был в Лондоне на съемках «Маппеты 2», где подружился с Рэем Лиотта и Крэйгом Болкхэмом, его телохранителем. Дела у Даниэллы и Гилберта шли неважно. Мэйв решала свои проблемы, у матери подкосилось здоровье, да и у меня хватало своих забот. Боль терзала меня каждый день, но я держался, не позволяя ей уничтожить себя. Меня спасала вера. Я постоянно возвращался к мантре: «Если молишься, зачем переживать? А если переживаешь, зачем молиться?». Я молился снова и снова: за Гилберта, Даниэллу, за свою мать. Я знал, что если Бог смог спасти меня, наставить меня на путь истинный, то поможет и моим детям.

Какое-то время Мэйв считала иначе. Она позволяла Богу крутить своей жизнью, но судьбы своих детей предпочитала вершить сама. Потом и она поняла, что мы оба абсолютно бессильны.

Мой друг Крис Дэвис как-то сказал:

– Как понять, что дело – полная дрянь? Когда все хуже некуда, ты отдаешься на волю Господа.

8 марта 2013 года Гилберту исполнилось двадцать пять. Закончив работать, я позвонил ему из отеля и поздравил с днем рождения. Я спросил, как он празднует, а он ответил, что завтракает в «КоКо» с моей матерью.

Это стало для меня неожиданностью. Гилберт все еще страдал от зависимости, а моя мать не так хорошо знала своих внуков. Их совместный поход в ресторан глубоко и приятно меня поразил. Потом Гилберт передал трубку моей матери, и мы поговорили минут двадцать. Она спросила, как дела в Лондоне, с хорошими ли людьми я работаю. Она говорила, как настоящая мать, а я отвечал, как нормальный сын. В эти двадцать минут я не думал о прошлом, не волновался о будущем – мы оба были в настоящем друг для друга. Круг нашего прощения наконец-то замкнулся.

Когда мы прощались, она сказала:

– Люблю тебя, сынок.

Я ответил ей взаимностью и знал, что это правда.

Четыре ночи спустя Крэйг Болкхэм постучал в мой номер:

– Дэнни, не знаю, как тебе это сказать. Твоя мать скончалась.

Потом я узнал, что она выносила мусор и на заднем дворе ее хватил удар. Меня переполняли все возможные эмоции: грусть, злость, сожаление. Я словно сломался. Я знал, что ее смерть неизбежна, но это не смягчило боль от потери. Мне так хотелось, чтобы в последние минуты жизни с нею были Джоджо, Макс или Марио. Чтобы рядом был я сам. У матери был непростой жизненный путь, и мне было больно, что она завершила его в одиночестве. Но я очень благодарен Максу и Марио, что в последние годы ее жизни они помогали мне заботиться о матери. Она любила их всем сердцем и называла своей свитой.

Я попросил продюсеров забронировать мне билет до дома.

– Подожди, поговори сначала с Марио и Мари, – притормозил меня Крэйг и дал свой телефон.

Марио, Мари и Глория уверили меня, что все устроят, так что мне не нужно было мчаться на ближайший самолет. Мари успокоила меня – она сказала, что похороны уже организованы, и я могу остаться на площадке. Продюсеры выдохнули. Актерство, может, и дурацкая работа, но вот бюджет и график – вещи довольно серьезные. Съемки «Маппетов» были на финишной прямой, и если бы я сорвал сроки, потери составили бы миллионы.

Я никогда не забуду этот день – 21 марта 2013 года.

Я вернулся к работе. На площадке уже знали, что моя мать скончалась. Ко мне не лезли лишний раз, все вокруг ходили буквально на цыпочках. Я наверняка казался им бездушной глыбой, потому что молчал и не проронил ни слезинки. Матушка наверняка бесилась, глядя на меня с небес.

«Маппеты 2» – это мюзикл с песнями и танцами. В ту неделю мы снимали номер «Большой дом», где Тина Фэй (гениально сыгравшая тюремного охранника) проводит Кермиту тур по Гулагу в Сибири, а мы с Рэем Лиотта ее сопровождаем. Все начинается за стенами лагеря, Тина поет: «Это лучший в России государственный отель, мы очень гордимся нашими необычными клиентами» и отвешивает мне оплеуху. Потом в коридоре она продолжает: «А это столовая, меню очень скромное, повар делает с едой незаконные вещи. Хватай стул, попробуй нашу знаменитую кашу! В «Большом доме» ты никогда не будешь один». Я хватаю Кермита и несколько раз прикладываю его мордой об стол. Я раньше никогда не пел и не танцевал на камеру. Этому балагану надо было отдаваться полностью, а я умирал изнутри.

Перед съемкой сцены в столовой кукловод Стив Уитмайр подошел ко мне с Кермитом в руках, приблизил его к моему лицу и сказал:

– Жаль твою матушку, Дэнни.

Стив неизменно следовал главному правилу кукловодов: работая с куклами, всегда оставайся в роли. Повинуясь рукам Стива, Кермит сморщил свою маленькую рожицу, и на ней отразилось столько искренних эмоций, что они пробились до самого эпицентра боли, которую я так старательно сдерживал. Хотя помощник режиссера уже был готов крикнуть «Мотор!», я тут же свалил с площадки и побежал в туалет. Как только дверь закрылась, я разревелся. Я не испытывал подобного со дня смерти дяди Гилберта. За мной зашел Рэй и молча подождал, пока я приду в себя. В кино мы с ним играли суровейших ублюдков, но ничто человеческое было нам не чуждо. Рэй помог мне вернуться на площадку, и мы продолжили петь и танцевать в компании куклы-лягушки.

Я до сих пор уверен, что это моя мать надоумила Кермита ляпнуть что-то подобное.

Мы похоронили ее рядом с могилой отца в Сан-Фернандо и устроили красивую прощальную церемонию. Гилберт все еще сидел на игле. Даниэлла чувствовала себя не лучше, но все равно приехала. После смерти матери на меня навалилась куча дел, и я не знал, за что хвататься: что делать с домом, ее одеждой, с посудой на кухне. Даниэлле было всего двадцать три, но я никогда не забуду, как решительно она сказала:

– Пап, я позабочусь о доме, я все решу. Я сама все сделаю.

Потом она часто вспоминала, как я вздохнул после ее слов – с огромным облегчением, скорбью и сожалением.

Я прямо там отдал Даниэлле дом своей матери. Дом, в котором она угощала меня молоком и печеньем, на заднем дворе которого я закопал дробовик и гранату. Дом, который был таким холодным в детстве и стал мирным и теплым, когда я повзрослел.

Проблемы наших детей подкосили Мэйв. Она уже не выдерживала все эти взлеты и падения. Она почти не могла работать, а на руках у нее оставались двое маленьких сыновей. Я тоже чувствовал себя разбитым. Я не знал, что будет дальше, но у Даниэллы хотя бы появился дом. После похорон Мэйв сказала мне:

– Не знаю, как ты со всем этим справляешься.

На плаву меня держала только вера.

Гилберт в то время был бездомным. Его шмотки и барахло хранились у меня дома, но жил он на улице – наркота его не отпускала.

Дурь отчуждает и лишает тебя всех, кого ты любишь. Героин чем-то похож на ревнивую подружку. Мэйв не хотела, чтобы младшие сыновья видели Гилберта рядом, и я понимал ее. Гилберт кантовался где-то между Сильвер-Лэйк и Лос-Фелиц – это все, что я знал. Единственное, что я мог сделать – дать ему мобильник, чтобы он оставался на связи. По какой-то причине он, слава богу, не продал телефон за дурь.

Иногда мы получали от него весточки. Однажды моя кузина Дайан позвонила и сказала, что видела Гилберта на Скид-Роу. Мой сын нашел себя там же, где я однажды раздал последние деньги нуждающимся. Мое сердце разваливалось на куски. Каждый раз, когда мы отслеживали Гилберта, то ловили его и упекали в реабилитационный центр. Потом он выходил и начинал употреблять снова. Это был порочный круг, который тянулся почти десять лет, но я был готов повторять его столько, сколько понадобится.

Примерно в то же время мы с Глорией полетели в Техас на встречу с Робертом Родригесом, который принимал у себя в гостях президента Обаму. Секретная служба провела нам ликбез: как его приветствовать, что говорить и как себя вести. Обама вошел в зал, увидел меня (хотя я стоял позади других пятерых гостей), выставил руки так, словно держал мечи, и воскликнул:

– Я знаю этого парня! Это же Мачете!

Глория тут же расплакалась. Потом она объяснит, что не сдержалась, увидев, как изменился президент при встрече со мной. Обама был так восхищен, что нарушил правила этикета. Он оказался клевым и легким в общении человеком, мы как будто знали друг друга много лет. Ребята из Секретной службы переживали, что президент выбивается из графика, болтая со мной, но сам Обама не обращал на них внимания.

Выйдя со встречи, я позвонил Гилберту.

– Гилберт, я видел президента!

– Круто, пап, – отстраненно ответил он.

Потом я услышал в трубке чей-то чужой голос. Оказалось, во время разговора Гилберт тусовался на пустыре у цирка – злачном месте для местных наркош – и толкал какому-то бездомному детское питание, напичканное остатками кокаина.

– Он уже внутри? – спросил парень.

– Да, просто ешь, – ответил Гилберт, и связь прервалась.

Я был так рад услышать сына и тут же скис, осознав, что он опять шатается с подозрительными типами.

Я уже много лет был готов к тому, что однажды Гилберт не возьмет трубку, потому что будет мертв. Он передознется, повздорит не с теми парнями, у него начнется сепсис. В тот раз он ответил, но это ни хрена не значило, что он в безопасности. Готовясь к худшему, я сам признавал, что шансы на выживание у моего сына ничтожные. Легче от этого не становилось.

Моя жизнь превратилась в американские горки. Трезвость свела меня с президентом страны, который знал мое имя, а мой сын в это время мешал крэк с детским питанием.

Но потом произошло первое чудо – Даниэлла избавилась от зависимости. Это далось ей нелегко. В то время она жила в доме моей матери со своей кузиной Кристиной и девочкой по имени Молли. Однажды Даниэлла ширнулась в ванной, легла спать, и у нее случился передоз. Ее нашел Джон Уэсли Хардинг – милый маленький терьер. Пес побежал в спальню Кристины и прыгал по ее кровати, пока та не проснулась и не пошла проверить, что так взволновало собаку. Кристина подняла Молли, они затащили Даниэллу в холодную ванну и сделали ей искусственное дыхание. Потом Даниэлла позвонила Мари и попросила у нее денег.

– Иди ты в жопу, – ответила Мари. – Ты отправляешься на реабилитацию.

Сначала она позвонила 911, а потом мне.

Когда я приехал к дочери в реабилитационный центр, то услышал, как изменился ее голос. Я понял, что тот самый момент наступил. Она наконец-то устала от зависимости. Я не терял надежду, и мои молитвы были услышаны. С тех пор она была чиста и стала сильной, независимой девочкой, которой должна была быть всегда.

Но Гилберт все еще сидел на игле.

Мы с Мэйв часто его обсуждали, еще чаще она из-за него плакала. Мэйв была уверена, что Бог не проявит такой щедрости и не позволит обоим нашим детям исправить свои ошибки. Она не верила в Его любовь. Но я знал, что рано или поздно Он справится.

Тем временем Гилберту становилось все хуже. Он терял разум, у него начался абсцесс. Он был так болен, что даже реабилитация могла ему уже не помочь.

Мэйв не могла спокойно работать и нормально жить. Когда-то давно я пообещал позаботиться о ней и свое слово держал.

Она оказалась сильнее, чем сама думала. За несколько лет до этого, когда Гилберту еще было не так хреново, она рассказала мне, как сложно получить места в школе для младших сыновей.

– Надо быть адвокатом, чтобы разбираться в этом дерьме! – досадовала она.

– А почему бы тебе не пойти учиться на юриста? – предложил я. – Я буду платить за твою квартиру и помогу с обучением.

Она так и сделала. Днем работала медсестрой, а по вечерам ходила в юридическую школу. Когда Мэйв сдала экзамены, мы все пришли на вручение дипломов в Пасадене, и в этот раз сами оделись торжественно: Даниэлла, Гилберт, малыш Дэнни, Тео, Сэмюэль и я сам. Мы наконец-то стали семьей, которой пытались казаться в Венисе.

Когда Мэйв вызвали на сцену для вручения диплома, она нашла меня взглядом в толпе и шепнула: «Спасибо». В тот момент я почувствовал себя мужчиной, которого во мне всегда хотел видеть отец.

Гилберт был чист уже несколько недель, когда его мать сдала экзамены, но напоминал скелет. Сразу после церемонии он опять подсел на дурь и исчез. Потом он позвонил мне и попросил немного денег на еду. Я встретился с ним на заправке в Вест-Сайде и протянул сто баксов. Я надеялся, что мы поговорим, но он уже получил, что хотел, и тут же сбежал. Потом позвонила Даниэлла и спросила, как там брат.

– Живой. Дал ему чутка денег.

– На что? – спросила она, и я по голосу понял, что она не одобряет.

– Всего сотню. Парню надо есть.

– Пап, не надо было этого делать. За сотку он возьмет дозу, номер в отеле и проститутку.

– Серьезно? Все это – и за сотку?

– Несмешно, – отрезала Даниэлла. – Ты его убиваешь.

Она была права. Гилберт не хотел разговаривать, не хотел, чтобы я его спасал, ему нужны были только деньги. Я прекрасно знал, как ведут себя наркоманы, когда зависимость глубоко пускает в них корни. Мое сердце снова разбилось, но я был рад даже таким возможностям повидаться с сыном.

К счастью, те сто долларов стали последними. Когда я работал в Атланте, Гилберт связался с Марио и попросил забрать его из притона. Марио нашел его в Студио-Сити, Гилберт в отключке лежал на диване. Дом был полон собачьего дерьма, поломанной мебели, использованных игл и нариков. Марио взвалил Гилберта на себя, вытащил его из этого гадюшника и отнес в машину. Он привез сына в наш дом и удерживал его там до моего приезда.

Я примчался на следующий же день и позвонил женщине по имени Рене. Мы познакомились на одном из собраний АА, когда ей было тринадцать, а теперь она сама организовала программу реабилитации «Край света» в центре, расположенном в горах. Я описал ей ситуацию с Гилбертом и упомянул, что у него нет страховки.

– Не переживай из-за этого, – утешила она. – Со страховкой потом разберемся. Привози его ко мне.

– Ты уверена?

– Мы что-нибудь придумаем. Подселим его к кому-нибудь, будет делить койку с другим пациентом.

– Спасибо, Рене.

– Не благодари, лучше выступи перед нашими пациентами на собрании.

Мы с Марио погрузили Гилберта в машину и отправились в путь. Почти всю дорогу он проспал, проснулся уже на горном серпантине. Осмотревшись, сын выдохнул:

– Классно я сбежал.

Я рассмеялся, но потом мы с Марио переглянулись и точно подумали об одном и том же: «Если он не выкарабкается в этот раз, то не сделает этого уже никогда».