Глава 30. Двойная жизнь, 2010

Сразу по возвращении с Гавайев я получил предложение сняться в фильме «Крутой чувак», который режиссировал Крэйг Мосс. Глория сказала, что у картины довольно скромный бюджет, но режиссер и продюсеры ей понравились, так что мне стоит рассмотреть предложение. Большой плюс этой работы состоял в том, что съемки проходили рядом с домом, только вот начинались уже через две недели.

– Мы согласовали ваши процедуры с Мари, начинать нужно немедленно, – сказал мне врач.

– А отложить лечение нельзя?

– Опухоль слишком большая, мы даже не можем включить вас в список ожидания на пересадку печени. К тому же даже трансплантация невозможна до тех пор, пока опухоль не уменьшится до четырех сантиметров.

– А если подождать?

– Тогда она может вырасти до таких размеров, что никакие лекарства уже не подействуют. Если затянете, умрете.

Я поблагодарил Бога за Мари. Она составила мой график так, что я мог совмещать химиотерапию и съемки «Крутого чувака». По выходным доктора усыпляли меня и делали уколы прямо в опухоль. Если вы сейчас пересмотрите тот фильм, то знайте, что во время перестрелок я чувствовал себя больной псиной и изо всех сил старался это скрывать.

Каждый день я напоминал себе, что миллионы людей по всему миру борются с раком, и старался думать о хорошем. Я не забивал себе голову прогнозами и побочками, не искал ужасные истории в интернете. Я доверял врачам и Господу, но иногда на меня все-таки накатывали отчаяние и жалость к себе. Однажды после работы я вернулся домой разбитым, удивляясь, как вообще пережил еще один день. Я посмотрел в зеркало в ванной и чуть не заорал во всю глотку:

– Господи, я делаю все, что ты велишь! Я каждый день повторяю твое имя, помогаю твоим детям! У нас был уговор!

Потом я прошел в гостиную и, клянусь, увидел по телику рекламу Детской исследовательской больницы Сент-Джуд. На экране улыбался милый малыш лет шести-семи. Он сказал:

– Если вы пожертвуете нам деньги, мы отправим вам это красивое одеялко.

Мне как будто по роже двинули. Ах ты маленький ублюдок, у тебя нормальная жизнь, а в мире куча детей со смертельной болезнью, они проходят химиотерапию, они даже не успели нормально пожить. У тебя все в порядке, а они ведут войну каждый день и не жалеют себя.

С тех пор я начал посещать детские больницы Лос-Анджелеса и привозить маленьким пациентам мешки с игрушками. Доктора были в шоке. Я сказал им, что Бог вытащил меня из штормового моря не для того, чтобы я сдох на пляже от рака печени.

Моя опухоль постепенно менялась. Когда она сдулась до шести сантиметров, врачи сказали:

– Мы не знаем, как это случилось, но ваша опухоль, похоже, мертва.

Тем не менее, они хотели сделать еще несколько уколов наверняка. Я дал добро.

В этот раз, как и в случае с гепатитом, моим главным страхом была не смерть, а то, что о болезни прознают в киноиндустрии и перестанут предлагать мне работу. Еще я боялся, что не увижу, кем станут мои дети, не познакомлюсь с внуками, и меня не будет рядом, когда им понадобится помощь.

Чтобы держать Даниэллу поближе к себе, я выбил ей работу на площадке «Крутого чувака» в качестве ассистента по костюмам. На работу она приходила в пять утра. Днем я спрашивал:

– Ты устала? Хочешь вздремнуть у меня в трейлере?

– Пап, я не могу.

– Почему?

– Я должна справиться сама. Ты и так очень мне помог.

В один из последних дней работы над «Крутым чуваком» я отправил Марио за здоровой едой из ресторана, потому что не хотел есть на площадке. Один из продюсеров – Эш Шах увидел, как я уминаю порцию салата, и спросил, неужели на площадке такая хреновая еда.

– Эш, а ты бы сам ел на площадке фильма «Крутой чувак»?

Мы посмеялись.

– Шучу, – успокоил я. – Мне просто нравится питаться правильно, вот и все.

Не мог же я сказать им правду.

– Тебе стоит открыть ресторан.

– Ну да, – заржал я. – Тако от Трехо.

Когда съемки закончились, я вернулся в больницу, чтобы сдать анализы в последний раз.

– Мы не можем это объяснить, Дэнни, – сказали мне врачи. – Но твоя опухоль просто исчезла. Тебе придется проверяться раз в год, но рака у тебя больше нет.

Зато объяснение было у меня – это было дело рук Господа. Моя жизнь опять началась заново. Диагноз – это всего лишь диагноз. Результат теста, анализ крови, разная другая хрень – это все неважно. Важно лишь настоящее, и то, как ты с ним справляешься. Если ты болен и не идешь к врачу, ничего не изменится. Я не боялся плохих новостей, но если бы Мари не организовывала для меня приемы, сам бы я не стал заморачиваться и был бы уже мертв. Но я выжил. У меня были дела. Мне только что предложили роль в сериале «Сыны анархии».

Мне досталась роль Ромеро (Ромео) Парада, главы картеля, который оказывается агентом ЦРУ под прикрытием и пытается пресечь незаконную торговлю оружием в клубе «Сынов».

К съемкам я приступил, едва излечившись от рака. Самочувствие все еще было ужасным, я быстро уставал, а темп работы на площадке был выматывающим. Я не хотел ударить в грязь лицом. Я мечтал показать Курту Саттеру, что на меня можно положиться, так что пахал, как бык. Эти съемки стали одними из лучших в моей жизни – там я встретил потрясающих людей. К тому же мне повезло работать с двумя близкими друзьями: актером Эмилио Ривьерой, который вырос в одной из банд Лос-Анджелеса и смог изменить свою жизнь, и с Доналом Логом, старым другом, с которым мы познакомились в 1991 году, когда он еще работал уборщиком в Центре по борьбе с наркотиками и алкоголем в Западном Голливуде.

«Сыны» стали всемирно известным явлением в поп-культуре. Быть частью этого сериала – все равно что играть в группе «Роллинг Стоунз».

Пока я снимался в «Сынах», мои дети страдали. Я словно вел борьбу на трех фронтах: первый «я» каждое утро приходил на работу, улыбался и фотографировался. Второй «я» проходил курс химиотерапии и постоянно молился. Третий «я» старался помогать своим детям, зная, что никак не может повлиять на их зависимости, зато способен на другое – просто любить их вопреки всему.

В 2011 году Даниэлла начала курс реабилитации. Это заняло девять месяцев. У меня было много связей в ее центре, поэтому я стал пытаться прогнуть их под себя, словно моя дочь была особенным клиентом. Например, правила не разрешали пациентам иметь при себе больше десяти баксов наличными. Но каждый раз, когда я навещал Даниэллу, я совал ей по сотке. Деньги – мой способ показать любовь. Что-то вроде: «Эй, я люблю тебя, я беспокоюсь о тебе, вот бабки!».

Дядя Гилберт поступал точно так же, когда я работал на Карлисси. Он жалел меня и регулярно ронял штуку баксов на прилавок, как будто она могла спасти меня от моей дерьмовой жизни.

Я помогал обоим своим детям и тем самым подрывал их реабилитацию. Однажды Даниэлла сбежала из центра с подругой и соврала своему консультанту, что уехала ко мне. Она позвонила мне и рассказала, что солгала. Чтобы выдать ее историю за правду, я ехал на бешеной скорости, чтобы забрать ее с тусовки и привезти обратно. Спустя неделю ее консультант позвонил мне:

– Дэнни, у нас невероятный прорыв. Даниэлла призналась, что она была не с тобой на прошлой неделе.

Я взбесился:

– Черт возьми, я же учил ее не признавать вину!

Потом трубку взяла Даниэлла:

– Пап, ты же понимаешь, что я должна учиться брать на себя ответственность и признавать ошибки? Ты подрываешь весь процесс!

После этого дверь в ее рехаб для меня закрылась. Между съемками я продолжал работать на «Западную тихоокеанскую медицинскую корпорацию», писал обращения к политикам, выступал на больших конференциях перед тысячами участников и на маленьких реабилитационных собраниях, куда приходила дюжина подростков. Но несмотря на все годы работы в реабилитации и сотни людей, которых я наставил на путь истинный, в рехаб Даниэллы путь мне был заказан. Когда дело касалось моих детей, все мои знания о зависимостях как будто испарялись. Я знаю, что именно мой опыт мешал моим детям придерживаться правил трезвости. Будь ты хоть королем реабилитации, это все равно не наделяет тебя силой избавить собственных детей и своих близких от героина и алкоголя.

Я знал, что Даниэлла была в безопасности, но понятия не имел, где шатается Гилберт. Мэйв и Марио тоже ничего о нем не слышали.

Бывший киллер из «Ла Эме» Рафаэль (Чиспас) Сандовал попросил меня выступить в старшей школе Ла Пуэнте и рассказать детям о вреде наркотиков. Чиспас был одним из лидеров мексиканской мафии, но нашел себя в религии и встал на путь исправления. Только так мафия позволяет тебе выйти из игры: если ты обретаешь веру и делаешь добрые дела. Потом бывшие братья регулярно наведываются к тебе в церковь и проверяют, не дуришь ли ты их, действительно ли ты стал верующим человеком. Чиспас был настоящим праведником. Выйдя из тюрьмы, он полностью посвятил себя служению людям и Богу.

Я согласился выступить и в назначенное время приехал в школу. В аудиторию начали заходить дети. Я попытался придумать речь, но ничего не приходило в голову. Обычно я просто рассказывал, что преступления не стоят того, потому что бандитизм похож на машину времени: сегодня ты беззаботный подросток, а завтра оказываешься в тюрьме, приговоренный к тридцати годам заключения. Но я не мог сосредоточиться. Я не понимал, зачем нахожусь здесь, чувствовал себя обманщиком. Чиспас заметил, что что-то не так, и спросил, в чем дело.

– Чиспас, я понятия не имею, что творю. Мой сын Гилберт сейчас где-то на улице, нюхает дурь, а я здесь, чтобы уговорить чужих детей не поступать так же. Что я за отец?

Чиспас помолчал.

– Дэнни, я знаю, что сегодня ты нужен Богу здесь. Ты должен рассказать этим детям, что чувствует отец, проходя через боль зависимости с собственными детьми. Они должны услышать твою точку зрения.

Меня представили, и дети взорвались аплодисментами. Я очень волновался, выходя на сцену. Я никогда не нервничал, выступая на публике. Но потом я понял, почему мне страшно – боль грызла меня изнутри, и я собирался поделиться ею с детьми.

– Некоторые из вас наверняка уже попробовали наркотики и решили, что это круто. Я просто хочу рассказать вам, что они могут с вами сделать, – тут я прослезился. – Сейчас мне очень больно, потому что мой собственный сын сейчас где-то там, на улице, потерянный и одурманенный. Я даже не знаю, где именно он находится. Не знаю, жив он или мертв. Не знаю, что он творит ради дозы, в которой нуждается. Не могу описать вам, насколько это больно. Я не сплю, я не могу есть. Просто знайте, что ваш выбор повлияет не только на вас.

Мои слова произвели на детей сильное впечатление. Утирая глаза, я заметил, что некоторые школьники тоже плачут. Даже Чиспас прослезился. Эти дети никогда не видели другую сторону зависимости – боль, которую она приносит с собой. Когда ты зависим, ты уверен, что ранишь только себя, а это далеко не так.

Мне стало легче, но ненадолго. Помогая другим, я исцелял себя. Я знал, что это не поможет вернуть Гилберта, но хотя бы избавился от боли.

Ситуация с детьми ухудшалась, а моя карьера летела ввысь. После «Мачете» и «Сынов» предложения полились рекой: озвучка мультиков, кино, реклама. Я был востребован, но моя личная жизнь рассыпалась в прах. Гилберт иногда звонил, но я был то в Болгарии, то в Румынии, то где-то еще. После разговора с сыном я обычно звонил Марио и просил разыскать его, где бы он ни был: на бульваре Сансет, под забором или в наркопритоне. Каким-то чудом Марио всегда его находил.

Я вернулся в Остин на съемки сиквела «Мачете» – «Мачете убивает». Но в этот раз Гилберта и Даниэллы со мной не было. Даниэлла слезла с наркотиков и алкоголя, и дела у нее шли неплохо, но Гилберт свернул на темную дорожку. Мишель Родригес и Джессика Альба вернулись на свои роли, мы также пригласили в состав Мела Гибсона, Леди Гагу, Чарли Шина и Демиана Бичира. Леди Гага оказалась на съемках, потому что однажды вечером я зашел в тату-салон «Трилистник», где мой друг Марк Махони делал ей татуировку. Она увидела меня, обрадовалась и сказала, что ей очень понравился «Мачете». Я поделился тем, что мы будем снимать вторую часть, и она сказала, что хочет в дело. Я позвонил Роберту Родригесу прямо из тату-салона, и тот попросил агента Леди Гаги связаться с ним, чтобы уладить формальности.

Гилберт оставался где-то на улицах, вне зоны моей досягаемости. В раю наверняка есть отдельное местечко для родителей наркоманов. В какой-то момент тебе приходится поверить, что у твоих детей собственный Бог и что рано или поздно они все поймут и найдут в себе силы поступить правильно.

На съемках «Мачете убивает» я не мог отделаться от тревоги. Недели превращались в месяцы. Потом я вернулся в Лос-Анджелес на съемки сиквела «Крутого чувака» – «Крутые чуваки». Я знал, что не могу повлиять на жизнь Гилберта, поэтому сосредоточился на собственной работе.

К счастью, одним из моих коллег стал Дэнни Гловер. Он был прекрасным мужиком и хорошим партнером. Когда я впервые увидел его перед съемками, то завопил «Дэнни Гловер!», словно малолетняя фанатка, и это его рассмешило. Я с жадностью наблюдал за тем, как он работает. Но по ночам все равно смотрел из окна на улицу и думал: «Где-то там мой сын».

Из-за зависимости детей я чувствовал себя неудачником. Я был знаменитым в реабилитационных кругах, так много людей говорили мне: «Ты спас мне жизнь!» или «Ты помог моему кузену». А вот собственным детям я помочь не мог… Я был уверен, что Даниэлла тоже вот-вот сорвется. Я мог только молиться о том, чтобы они всё поняли сами.

Годами раньше, когда я еще жил с Дебби, но до того, как поймал Гилберта под наркотой, я столкнулся на собрании с молодым парнем по имени Джонни Би. Он был забавным чувачком и хотел, чтобы я стал его спонсором. Он носил сережку в носу, еще по три в каждом ухе, его губы и соски тоже были проколоты. Я смотрел на него и думал: «Что ты за чучело?». Джонни ездил на большом голубом монстр траке. Я должен был выступать на собрании в Санта-Барбаре, и Джонни вызвался подвезти меня, чтобы я принял душ и переоделся.

Когда мы вошли в дом, из кухни вывалился Гилберт – под кайфом, такой худой, что с него спадали трусы.

– Как делишки? – спросил он. Я познакомил его с Джонни.

Я принял душ, переоделся, и тут ко мне подошел Гилберт:

– Эй, пап, можно я схожу на собрание с Джонни?

В Санта-Барбару я поехал один, а Гилберт и Джонни отправились на собрание в Лос-Анджелесе. Со мной сын ходить не хотел, но Джонни Би ему понравился. Реабилитация иногда работает не так, как ты ожидаешь. Другие люди могли сделать для моих детей то, чего не мог я сам. Я молился, чтобы Джонни Би стал для Гилберта хорошим примером выздоровления.

Пока я пытался смириться с мыслью, что Гилберт и Даниэлла должны бороться с зависимостями в одиночку, позвонил мой старший сын – умерла его мать Диана.

Это случилось в августе 2012 года.

– Пап, мама умерла, – сообщил малыш Дэнни. – Я подумал, ты должен знать.

Я спросил, как он себя чувствует, он заверил, что все хорошо, но я слышал, что ему тяжело.

– Малыш Дэнни, тебе что-нибудь нужно? Я все для тебя сделаю.

– Через два месяца в Хавасу будут поминки. Я буду рад, если ты приедешь.

– Не хочешь пока что переехать ко мне?

– Нет, все в порядке. Встретимся на церемонии.

– Я буду там.

Я позвонил Глории и сказал, что в дни поминок буду со старшим сыном, и ничто не должно меня отвлекать. Она возразила, что на это время у меня запланированы съемки. Я попросил ее переделать расписание, чтобы освободить выходные.

Мы с малышом Дэнни вместе полетели в Лас-Вегас и арендовали машину, чтобы доехать до Хавасу. Впервые за много лет мы прекрасно провели время вместе. Конечно, малыш Дэнни иногда приезжал ко мне из Ломпока, но та поездка была другой. Когда мы летели с поминок обратно и самолет попал в зону турбулентности, совсем как в наш первый совместный полет, малыш Дэнни обратился к испуганным пассажирам:

– Силами Серого Черепа! Им больше нестрашно, пап!

Поездка в Хавасу выдалась эмоциональной. Малыш Дэнни держался тише воды, ниже травы. Он любил свою мать. Что мне нравится в нем больше всего – это его добрая и нежная натура. Иногда мне кажется, что он вырос таким только благодаря Нянечке.

В поездке я вспоминал Диану. Я действительно ее любил. У меня плохо получалось это показать, но чувства были искренними. Я знал, что Бог свел нас вместе, чтобы на свет появился малыш Дэнни.

– Пап, – позвал сын. – Спасибо, что заботился о маме.

Он знал, что со многими своими бывшими я не поддерживал отношения – мы расставались раз и навсегда. Но с Дианой мы всегда могли над чем-то посмеяться, даже когда ругались. Мы работали вместе, и она до конца жизни была благодарна нам с Мэйв за то, что мы воспитывали малыша Дэнни, пока она сидела в тюрьме.

Поминки состоялись в любимом ресторане Дианы в Хавасу. Для нас зарезервировали патио. Место мне понравилось – настоящий семейный ресторан с площадкой для детей и прочими приколами. Такие места нравились Гилберту, Даниэлле и малышу Дэнни, когда они были детьми.

На поминках гости делились своими воспоминаниями о Диане, и когда пришла моя очередь, я сказал, что она была чудесной женщиной и великолепной матерью. У всех нас свои демоны, и мне нравилось, как Диана справлялась со своими. Она отвернулась от вредных привычек, наладила нормальную жизнь, была прекрасным партнером, и лучшее этому доказательство – то, каким она воспитала малыша Дэнни.

Около пяти-шести вечера, когда гости перешли к напиткам, малыш Дэнни собрался уходить. Я составил ему компанию, по пути раздав несколько автографов и сделав пару снимков. Когда мы вышли из ресторана, сын выдохнул:

– Пап, я так рад, что ты здесь.

Я тоже был рад. Но не за него, а за себя. Мне, как эгоисту, было необходимо хоть на время заполучить внимание сына. Поминки – отличное напоминание о том, что жизнь бывает короткой и жестокой, и время с близкими надо ценить.

По пути обратно в Вегас малыш Дэнни сказал:

– Пап, у меня уже седина появляется. Прям бесит. У тебя есть седые волосы?

Я улыбнулся. Мой ребенок, мой прекрасный сынишка, парниша, которому я иногда разрешал плавать в бассейне по ночам, малыш, который просил макароны с сыром у Нянечки, а потом вырос и стал нормальным счастливым мальчиком – именно этот парень спрашивал меня о седине.

– Конечно, есть. У меня на правах в графе «цвет волос» написано «чисто мужской цвет».

Мы знатно над этим поржали.

– Слава Богу, что я не один, – улыбнулся сын.