Глава 28. Взлеты и падения, 1997

С Дебби Шреве мы познакомились на собрании АА. Я уже давно не хожу в бары и не тусуюсь с пьющими. Дебби отличалась от всех женщин, которых я знал. Она не хотела, чтобы я ее спасал, ей не нужны были мои деньги. Она ездила на «мерседесе», зарабатывала кучу бабла и очень грамотно им распоряжалась. Во всех своих отношениях я был добытчиком, а тут все перевернулось с ног на голову. Мне казалось, что все наконец-то по-взрослому.

Дебби была одержима идеей выбить из меня дух улиц. Годами я таскал в кармане котлету наличных, перевязанную резинкой. Когда Дебби впервые это увидела, то сказала:

– Дэнни, только бедняки перевязывают три штуки баксов резинкой. Бедняки и дилеры.

Я был и тем, и другим.

Сначала все шло прекрасно, мы откровенно наслаждались друг другом. Но через несколько лет все начало меняться. Мы переехали из Уиннетки в большой дом рядом с Чатсвортом, в котором постоянно шел ремонт. Он казался мне слишком вычурным, но в итоге Дебби сделала из него уютное гнездышко. Мы наполнили дом антиквариатом из Мексики, установили перила из кованого железа, уложили мексиканскую плитку и постелили ковры. У Дебби было много недвижимости, когда я встретил ее, а вместе мы приобрели еще больше. Отработав на съемках, я отправлял чеки нашему бухгалтеру, и она вкладывала эти деньги в покупку новых домов и квартир. Я делал все, что говорила мне Дебби.

Мы много ссорились из-за моих детей. Общих у нас быть не могло – мы пытались, но ничего не получалось. Мне уже перевалило за пятьдесят, у меня были дети, и больше, если честно, не хотелось. Гилберт и Даниэлла приезжали к нам в гости через выходные, но вскоре и это стало проблемой. Улица все-таки пришла за моими детьми. Возможно, виной тому были их гены или то, что мы с Мэйв так и не вывезли их из Вениса. Уже в раннем возрасте и сын, и дочь познакомились с наркотиками – совсем как мы с Мэйв в свое время.

Дебби не была им матерью, и они не позволяли ей себя воспитывать. Она нагружала их работой по дому и контролировала ее выполнение. Я не раз просил ее не жестить и дать мне спокойно провести время с детьми.

– Дэнни, ты совсем их разбалуешь, если не покажешь, кто здесь хозяин.

– Кто здесь хозяин? Дебби, они всего лишь дети, Гилберту двенадцать, Даниэлле и того меньше. Мы видимся раз в две недели и скучаем друг по другу.

Впрочем, в чем-то она была права. У меня был свой стиль воспитания, да и Диана особо не заморачивалась. Когда малышу Дэнни исполнилось шестнадцать, его с другом загребли в Ломпоке за употребление травки. После ареста копы пытались заставить его сдать других подростков, но он не прогнулся.

Диана позвонила и стала орать на меня:

– Поговори с ним, как отец, а не лучший дружок!

Я не собирался наседать на малыша Дэнни. Как я и говорил, фраза «давай-ка поедим блинчиков» иногда работает лучше, чем нравоучения. Но вытащить сына на блинчики я не мог, так что дождался, когда Диана позовет его к телефону, и сказал:

– Мне приказали поговорить с тобой по-отцовски. Так что не бегай с ножницами в руках. И вообще, если все твои друзья пойдут прыгать с моста, ты тоже прыгнешь?

Он рассмеялся. Трубку снова перехватила разъяренная Диана.

– Ты что творишь? Думаешь, это шуточки? Что ты ему сказал?

– Чтобы он не бегал с ножницами в руках.

– Гребаный ты идиот! – воскликнула она, но потом сама не выдержала и тоже рассмеялась.

– Эй, меня в шестнадцать лет уже арестовали за вооруженное ограбление. Кто мы такие, чтобы возмущаться? Ты сама только-только вышла из-за решетки!

Может, я действительно слишком потакал своим детям, так что грань между любовью и вседозволенностью очень быстро стала почти призрачной. Малыш Дэнни курил травку, но дальше этого не заходил. Когда Гилберт и Даниэлла открыли для себя травку и алкоголь, мне оставалось только молиться, чтобы они не подсели на что-то потяжелее. Мы с Мэйв лишь посоветовали им походить на собрания АА. В детстве они не раз их посещали и кое-что усвоили. Гилберт даже рассказал мне, что, когда впервые попробовал травку в девять лет, ему показалось, что он оступился. Он словно девять лет жил чистым человеком, а потом сам все испортил. Я никогда не думал об этом, но позже и сын, и дочь скажут мне, что собрания ассоциируются у них с наказанием.

Все покатилось под откос. Дети стали хуже учиться. Уверен, эта история знакома многим родителям. Никогда не угадаешь, чем обернется знакомство детей с наркотиками. Для многих травка становится лишь первой ступенькой. Таким был мой друг Тимми Санчес. Когда я накурил его впервые, ему стало плохо, и больше он никогда не употреблял. А я вот пустился во все тяжкие. По статистике, если родители ребенка – наркоманы, то и он с большой вероятностью станет таким же.

Но в отличие от меня Гилберта и Даниэллу не переполняла ярость. В юности мне нравилось пугать людей, а моим детям – нет. Я вырастил их в любви, которой сам никогда не испытывал, и надеялся, что это разорвет порочный круг. К сожалению, этого оказалось мало. Гилберт, который с пяти лет блестяще выигрывал во всех спорах, начал использовать свои умения, чтобы манипуляциями и обманом доставать дурь.

Со стороны казалось, что я не справляюсь с навалившимися проблемами. Но я лишь пытался выиграть время и понять, что делать. Дебби злилась на меня за это. Как-то раз я рассказал одному своему другу о том, что происходит в наших отношениях, и он спросил:

– Вы еще смеетесь вместе?

Я попытался вспомнить, когда такое было в последний раз.

– Очень редко.

– Любовь должна веселить, Дэн. А не делать из человека заложника.

Мы с Мэйв часто ссорились, но и смеялись не реже. В нашей совместной жизни всегда оставалось место страсти. Как только Мэйв переехала ко мне (и настояла на том, чтобы малыш Дэнни жил с нами), мы стали семьей. Мы превратили маленькую квартирку в Венисе в настоящий дом. Вскоре нас стало пятеро, но нам никогда не было тесно. Когда мы не орали друг на друга, мы смеялись. Мне этого не хватало.

Только с возрастом я начал понимать, где кроется моя проблема. Я нуждался в личном пространстве, но не хотел быть один. На старте наших отношений Дебби хотелось работать со мной в программе реабилитации, но ее собственный бизнес переживал не лучшие времена, поэтому ей приходилось оставаться дома. Меня это не напрягало, я любил быть наедине с собой. Очень скоро Дебби начала обвинять меня в том, что я часто уезжаю из города и много путешествую по работе. Я терпеть не мог подстраивать свое расписание под кого-то другого.

Но моя разъездная работа была наименьшей из наших проблем. Самой крупной стал мой диагноз – гепатит С. Мое прошлое, полное использованных игл, опять дало о себе знать.

В 2000 году мне пришлось проделать непростой путь до Остина ради роли в «Детях шпионов», но это того стоило. На этих съемках мне удалось поработать с самыми талантливыми детьми, которых я когда-либо встречал – Алексой Вега и Дэрилом Сабара. На площадке стояла специальная банка для «плохих слов». Каждый раз, когда взрослые матерились, они клали туда доллар. Дети явно заработали на этой банке кругленькую сумму.

Карла Гуджино и Антонио Бандерас сыграли их родителей, Ингрид и Грегорио Кортесов, которые работали на организацию супершпионов. Чич Марин играл их дядю, а я – отчужденного брата Антонио, Исадора (Мачете) Кортеса, который разрабатывал шпионское оборудование, как Кью в фильмах про Джеймса Бонда.

Фильмы Роберта Родригеса всегда напоминали воссоединение семьи. Я уже работал с Антонио и Чичем раньше, в «Отчаянном» и «От заката до рассвета». Антонио Бандерас – это что-то с чем-то. Я шутил, что если бы выглядел, как он, то не выходил бы из дома и фотографировал бы себя со всех сторон. Чичу очень нравилась эта шутка. Он моложе меня, но сам вырос в Долине и знал меня и дядю Гилберта с детства. Чич ходил в частную школу «Алемани», и я постоянно его подкалывал.

– А мы у пацанов из «Алемани» отнимали бабки на обед.

– Я знаю! – смеялся он.

Мне так и не удалось вспомнить, грабил ли я когда-нибудь его.

После Алексы и Дэрила мне довелось поработать с еще одним талантливым юным актером. Я закончил «Детей шпионов» и приступил к работе над «Парнем из пузыря», где снимался Джейк Джилленхол. Мне нравится, что на съемочной площадке коллегами становятся люди разных возрастов – от шести до девяноста лет. В том фильме я играл байкера. К старту съемок моя болезнь усугубилась. Я постоянно был бледным и слабым. Врач настоял, чтобы я пропил интерферон и пегатрон, от которых мне становилось крайне хреново. Я был уверен, что умру если не от гепатита, то от лекарств против него. Дебби была рядом со мной, и я всегда буду ей за это благодарен, но из-за осознания собственной смертности наши ссоры стали казаться мне полной херней. Больше всего я боялся, что не смогу больше работать и что в Голливуде узнают о моем диагнозе. Я был уверен, что они будут переживать и пошлют мне пожелания скорейшего выздоровления, но когда ты получаешь ярлык «поломанного», отношение Голливуда к тебе меняется. Мне было важно работать дальше, потому что больше некому было позаботиться о детях и Мэйв. Не думаю, что Дебби взвалила бы на себя эту ношу.

Каждое утро я колол себе лекарства и отправлялся на работу. Я потел, меня рвало. Люди стали замечать, что я похудел, стали задавать вопросы. А я же не мог им ответить: «Да это все из-за интерферона и пегатрона против гепатита». Помню, я был настолько не в себе, что учил свои реплики в то же утро, в которое их предстояло озвучить на камеру. Я понимал, что подвожу людей, но боролся изо всех сил.

В сентябре 2002 года на волне успеха «Детей шпионов» меня пригласили на открытие Международного музея шпионажа в Вашингтоне. Во время экскурсии у Дебби зазвонил телефон, и она остановилась, чтобы ответить. Когда она снова вернулась к группе, у нее в глазах стояли слезы.

– Дэнни, – прошептала она. – Врач звонил. Сказал, что гепатита больше нет. Ты здоров.

Избавившись от гепатита, я стал по-настоящему наслаждаться жизнью. Не то чтобы я не любил ее раньше, но болезнь отняла у меня немало сил. Мне казалось, что таким образом Бог сказал мне что-то вроде: «Ты был благодарен, ты не сдавался, так что теперь наслаждайся».

С выходом фильма я заметил, как изменилось ко мне отношение людей на улицах. Если «Схватка», «Отчаянный» и «За кровь платят кровью» сделали меня знаменитостью в глазах взрослых, то «Дети шпионов» превратили меня в героя для детей.

Спустя несколько лет я ехал в фургончике по Южной Африке, и тут за машиной стали бежать дети. Я не понимал, что случилось, и спросил водителя.

– Ты же дядюшка из «Детей шпионов», мелкие тебя знают.

«Вау, – подумал я тогда. – Я детская кинозвезда. Какая офигенная ответственность».

Всего за ночь из плохого парня, стереотипного мексиканца я превратился в пример для детишек. В течение следующих лет я, наверное, на сорока разных языках слышал фразу: «Смотри, мамочка, это дядя из «Детей шпионов».

Дядюшка Мачете был ближе мне самому, чем любой жестокий гангстер, которого я сыграл до этого. Преступник умер во мне еще в шестидесятых.

Пока моя карьера продолжала набирать обороты, Гилберт все глубже погрязал в наркотиках. Однажды он гостил у нас с Дебби, и я поймал его на выходе из ванной – он был под кайфом. Я сразу понял, что это не травка, позже оказалось – кокаин. Я схватил его и встряхнул.

– Я тебе все кости переломаю!

То же самое сказал мне мой отец, когда мне было семь и он подумал, что соврал ему о матери и дяде Дэвиде. Странно, но я даже пах, как он. Когда мой отец злился, его запах менялся, в нем смешивались ярость и страх. В тот момент я испытывал именно эти чувства.

Я отпустил Гилберта, вышел из дома и сел на обочине дороги. Было ужасно видеть сына таким испорченным в столь юном возрасте, хотя он уже был старше меня самого, когда я впервые попробовал героин. Мне было больно и страшно, но на слезы сил не хватало. Я вернулся в дом и сказал:

– Знаешь что, Гилберт? Я больше никогда не буду тебя так хватать, но запрещаю тебе принимать наркотики в стенах этого дома.

Даже говоря это, я понимал, что слова ничего не изменят. Я не мог управлять сыном. Я знал, что его путешествие уже началось.

Ситуация с Гилбертом накалялась, а отношения с Дебби катились под откос. Ее беспокоил один тип, с которым я начал вести дела, из-за этого мы постоянно ссорились. Как потом оказалось, она была права на его счет, но в то время я этого не понимал.

А потом Гилберта замели. От Мэйв он съехал, ко мне приезжал раз в пару недель, а все остальное время сожительствовал с другом в Венисе. Мэйв пыталась вытащить его оттуда, но он и слушать не хотел. Потом Гилберт попал в суд по обвинению в хранении наркотиков, и я вызвался пойти на заседание с ним. Мэйв встретила нас на месте. Я сказал, что у нас все под контролем, но она настояла на своем присутствии. В зале суда она сказала судье, что Гилберт не отдает себе отчета в действиях и что она планирует определить его в реабилитационный центр в Юте. Судья согласился. Гилберт, конечно, был в ярости. Я тоже, но решение было правильным. У Гилберта появилась возможность стать чистым впервые за последние несколько лет.

В это же время мы с Дебби никак не могли наладить отношения. Мой друг Ронни Эрнандес продавал свою «шеви» тридцать восьмого года выпуска, и я влюбился в нее, как только увидел. Она стоила пятнадцать штук, но Ронни согласился отдать мне ее за одиннадцать. Дебби сказала, что у нас нет таких денег и что нам наоборот стоило бы ужаться. Я так много работал, что не понимал, с какого перепугу нам не по карману машина. Только что я пережил самый ужасный кошмар и теперь хотел наслаждаться жизнью. У нас, черт возьми, сдавалось восемь помещений в аренду.

От покупки я отказался, но пару недель спустя позвонил Ронни и сказал, что Дебби связалась с ним сама и захотела купить «шеви» по сниженной цене. Сказала, что хочет купить ее мне в подарок, но записать на свое имя. Я не понимал, что происходит. Если наши дела действительно шли так хреново, где она взяла деньги на покупку машины?

– Зачем тебе это? – спросил я.

– Я хотела сделать это для тебя, – только и смогла ответить она.

Но я не чувствовал, что она делает это ради меня. Она просто хотела проконтролировать сделку, как поступала со всем нашим имуществом. Дома мы покупали вместе, но собственность регистрировалась на нее. Мой старый фургон принадлежал ей по документам. Единственное, что у нее было моего – это фамилия.

Я ненавидел быть подконтрольным, хотя во всех своих прошлых отношениях сам следил за всем и вся. Я шутил, что так Дебби мстит мне за всех моих бывших, просто делает это хитрее – с помощью денег. Я обидел свою первую жену Лору, потом первую Дебби, прекрасную художницу, зажигалочку Джоанн, которая помогла воспитать Гилберта. Я был ревнивцем и изменщиком, а теперь получал за это сполна. Это и была карма – слово, которое я впервые услышал, когда обоссал того парня после драки в баре. Я заслужил это, но карма все равно сука.

Отношения с Дебби – единственные, в которых я хранил верность. Не знаю, почему. Может, чтобы доказать себе и другим, что могу. Я не был ангелочком, но в душе понимал, что измены – не лучшая затея. Обман утомлял, а не возбуждал. Старый я, которому было плевать на чувства первой жены Лоры, Дебби и Джоанн, наконец-то понял, насколько разрушительно такое отношение. Оно ранило не только их, но и меня самого. Когда ты живешь ложью, твоя душа постоянно напоминает тебе об этом. Мне, алкоголику и наркоману, она нашептывала: «Сделай что-нибудь, чтобы унять эту боль». Именно тогда я понял, что надо поступать правильно.

Я не спас наши отношения с Дебби, но поклялся себе стать более достойным человеком вне зависимости от того, будет у меня пара или нет.

Одним из ярких впечатлений того года стала работа над фильмом «Малышка Шерри» с Мэгги Джилленхол. Сценаристом и режиссером стала Лори Коллье. Работая с ней, я вспоминал Эллисон Андерс и фильм «Моя сумасшедшая жизнь». Обе эти женщины сняли фильмы на непростую тему и сделали это блестяще.

В «Малышке Шерри» Мэгги играет женщину, которая только что вышла из тюрьмы и пытается избавиться от алкогольной зависимости. Ее используют и насилуют, от нее отрекается семья, в какой-то момент у нее завязываются отношения с мужчиной, с которым она знакомится на собрании «Анонимных алкоголиков». Его зовут Дин Уокер, и это мой персонаж. Все в «Малышке Шерри» было мне знакомо, начиная от разговоров на собрании АА и заканчивая сложностями жизни после тюрьмы, через которые я сам прошел. «Схватка» свела меня с актерами высшего эшелона, зато в «Малышке Шерри» я был собой. Я говорил, как в реальной жизни, слушал, как умею слушать. Я впервые проживал роль по полной.

Работа над «Малышкой» в Нью-Джерси стала для меня хорошей отдушиной. Я хоть немного отвлекся от проблем, которые испытывал в браке с Дебби. К концу 2005 года я не выдержал и ушел, оставив ей практически все, что имел. Сначала я пытался жить со своим сыном Гилбертом в Венисе. Я жил в маленькой квартирке с собаками и подростками, которым приходилось от меня прятаться, чтобы дернуть пивка или покурить травку. Потом я снял квартиру побольше, чтобы нам с Гилбертом и его другом Джимми хватало места. Но скоро Гилберт неоднозначно дал понять, что не горит желанием жить с батей.

Я не хотел признаваться в этом даже себе самому, но такое отношение стало для меня ударом. Я так привык, что все мои дети нуждаются в папочке. Обычно они всегда были рады меня видеть. Мне было трудно принять, что Гилберт уже не ребенок, а молодой мужчина, которому не хотелось возиться с родителями. К счастью, Даниэлла была другого мнения, так что я переехал к ней в Марина дель Рей.

Я не знаю, сбежала она или ее выгнали, но так или иначе в пятнадцать лет Даниэлла съехала от Мэйв. Когда я приехал забрать ее, она ждала на обочине у дома. Рядом валялись черные мешки для мусора с ее одеждой. Закинув их в машину, она обернулась ко мне:

– Пап, мне надо забрать собаку.

– Никакой собаки, – возразил я, но тут ее пес Кэш запрыгнул на сиденье поверх мешков и посмотрел мне в глаза. Даниэлла прекрасно знала, что я не смогу отказать этому чертенку.

Когда Даниэлла переехала ко мне, то сразу бросила школу. Она успела поучиться в старшей школе Санта-Моники, потом в Венисе, потом снова в Санта-Монике. Когда ей сказали, что из-за оценок ей придется остаться в десятом классе, она решила, что с нее хватит.

Даниэлла попросила меня забрать ее личное дело из школы. Я согласился, но мы с Мэйв еще не раз ругались из-за этого. Мэйв хотела, чтобы ее дети окончили старшую школу.

– Чего ты от меня хочешь? – орал я. – Что я могу сделать, если она не хочет туда ходить?

– Но она должна!

– Мэйв, я получил свой диплом в обмен на жестянку с табаком в «Соледаде», и у меня все путем.

(Это правда. Я действительно получил диплом настоящей старшей школы с неплохими оценками за банку с куревом).

Я не жил с Даниэллой с ее детства, а теперь она стала молодой девушкой, но мало напоминала мне женщин, с которыми я обычно общался. Она не испытывала передо мной страха, не боялась ранить мои чувства. Я не мог запугать ее или контролировать с помощью эмоций. Хотя она была подростком, в ней уже проглядывалась настоящая женщина. Иногда ее подруги заходили в гости, и тогда они часами трещали о месячных и мальчиках, просто чтобы заставить меня краснеть. Я закрывал руками уши и кричал:

– Ничего не слышу!

А они орали в ответ:

– Месячные! «Тампакс»!

Однажды Даниэлла собралась на свидание со своим парнем и надела черный лифчик и белый топик.

– Ты не можешь пойти в таком виде, – опешил я, стараясь не ляпнуть то, что действительно думал.

– В смысле? – набычилась Даниэлла.

– Выглядит по-шлюшьи, – ответил я.

– Вот и нет. Это миленько!

Я открыл было рот, чтобы возразить, но она кинула на меня такой убийственный взгляд – что-то между «заткнись», «даже не думай» и «сейчас женщины носят такое, пап, и тебе придется с этим смириться».

Даниэлла заставила меня пересмотреть мою манеру общения с женщинами. Она словно вытащила все мои стереотипы и мужланские ценности в центр комнаты и направила на них луч огромного прожектора. Я понял, что когда высказывался о женщинах в своем обычном духе, то говорил и о ней в том числе. Мне нравилось, когда цыпочки сексуально одеваются, но только если это не моя жена или дочь. Я мог увидеть женщину в интересном прикиде и сказать: «О, мне нравится», но если у нас завязывались отношения, то я первым делом давал понять, что больше она это не наденет.

Да, это было нечестно, но только в шестьдесят два года я понял, что старым принципам пришла пора умереть. Даниэлла вскрыла мой гнойник. Она помогла мне увидеть женщин в другом свете, понять, что у них есть интеллект и свое мнение. Я в каком-то смысле начал признавать в женщине человека. Понял, что женщины заслуживали всего того, что я разрешал самому себе.

Когда парень Даниэллы увидел ее наряд, то сразу сказал:

– Иди и переоденься.

– Даже папа мне такого не говорит, – ответила она.

– А может, стоило, – пацан схватил ее за плечо, Даниэлла развернулась и врезала ему в глаз.

Спустя полчаса она позвонила мне в слезах, рассказала, что подралась с парнем, и я тут же примчался к его дому. Когда его родители увидели меня, то поняли, что их сын в смертельной опасности. Он тут же вышел на порог с поднятыми руками и запричитал:

– Вы не так все поняли, мистер Трехо, это она ударила меня!

Самый крутой парень на районе щеголял с фингалом от Даниэллы. Я был горд, что дочь не дала себя в обиду.

Но простить ему такое обращение я не мог.

– Не переживай, пап, – утешила меня дочь. – Ты его больше не увидишь.

Однажды Даниэлла пошла в аптеку и потеряла сознание – как потом оказалось, от анемии и обезвоживания. Персонал вызвал сначала скорую помощь, а потом связался со мной.

Когда я приехал, она без сознания лежала на полу. Я сразу заметил на ее бедре ужасную свежую татуировку, рисунок был похож на раздутый цветок. Когда дочь пришла в себя, я спросил:

– Что это за хрень?

– Пап, это татушка. Она ужасна, знаю, я уже пожалела, что сделала. Но это сейчас неважно. Меня в больницу забирают! – она помолчала, а потом выдала:

– Ты и правда любишь меня больше братьев.

– С чего это?

– Если бы это случилось с кем-то из них, ты бы просто сказал: «Хватит валяться, поднимайся!».

Фармацевт и работники скорой заржали, как кони.

Следующее, что я сделал – отвел ее к татуировщику Фредди Негрете, чтобы тот перекрыл рисунок. Хотя мне самому не нравятся женщины с наколками, я оплатил татуировку своей дочери – большого красивого павлина.

(Да-да, вот такой я лицемер)

Гилберт вернулся из реабилитационного центра, но очень быстро опять пристрастился к наркотикам. На этот раз – к героину. Я знал, что от этого пристрастия просто так не избавиться, на это часто уходит целая жизнь. Меня словно придавило огромной глыбой.

Однажды Даниэлла обнаружила меня лежащим на кровати и сжимающим голову обеими руками. Я думал, что умираю. Она отвезла меня в больницу, и врач сказал, что у меня паническая атака. Я пережил «Сан-Квентин» и «Соледад» без этой херни, так почему же меня так раздавил какой-то вонючий стресс? Чтобы хоть как-то поправить здоровье, я снял номер в отеле «Бел Эйдж» в Западном Голливуде. Я наперед оплатил аренду квартиры для Даниэллы, и у меня на руках осталось всего тридцать тысяч. Мне было шестьдесят лет, а из имущества – только эта тридцатка и старый «рэндж ровер».

Я понимаю, что для большинства людей даже такие деньги и машина кажутся огромным состоянием, но к тому моменту я уже двадцать лет проработал в Голливуде в режиме нон-стоп, а остался ни с чем. Я не знал, сколько еще смогу работать и зарабатывать. Мне казалось, что наступает закат моей карьеры. Кому нужен пенсионер в роли плохого парня?

Мне было страшно.

И единственное, что я мог ответить этому страху: «Пошел нахер». Номер в отеле стоил около трех сотен баксов за ночь. Хотя менеджер сделал мне скидку, это все равно было дорого. Даже без алкоголя и наркотиков я попал в День сурка. Я спал со всеми подряд, чтобы отвлечься. Это было просто. Я жил в Голливуде, ходил по клубам, вел себя так, словно мне снова двадцать и я только что вышел из тюрьмы. Когда я зашел в банк, чтобы в очередной раз снять наличные, менеджер протянул мне квитанцию с остатком: три сотни долларов. Я пялился на эти цифры, понимая, что рано или поздно этот день должен был наступить. Я был разорен и больше не мог позволить себе жить привычной жизнью.

Я снял половину оставшихся денег десятками и двадцатками и поехал кататься по городу, чувствуя себя так, словно моя жизнь подходит к концу. Вскоре я добрался до центра города и остановился недалеко от Скид-Роу, вышел из машины и просто начал раздавать деньги прохожим. Не знаю, зачем – то ли потому, что пообещал Господу помогать нуждающимся, то ли чтобы покормить свое эго, или все сразу. Когда я собрался уезжать, то заметил афроамериканку с двумя детьми – они сидели за маленьким столиком. Помню, как чисто и опрятно выглядели те детишки. Женщина продавала фенечки, которые плела сама. Я протянул ей двадцатку, и она запаниковала:

– Нет, не надо! У меня сдачи не будет!

Я спросил, сколько стоят браслеты, и она сказала, что пятьдесят центов. Я попросил дать мне три фенечки.

– Но у меня нет сдачи, – сказала она так, словно до меня в первый раз не дошло.

– Не надо сдачи.

– Мои детки! Я смогу купить им еду и обувь! – заплакала она.

«Где ты находишь ботинки за двадцать баксов? Можно и мне там затариться?» – подумал я.

Она была так благодарна, и я понял, почему приехал на Скид-Роу. Здесь нужда видна невооруженным глазом.

Вернувшись в машину, я понял, что у меня осталось меньше сотки, но знал, что поступил правильно. Я не знал, что готовит мне будущее, но чувствовал себя прекрасно. Я понимал, что стоит беспокоиться только о настоящем. Такой подход хорошо мне послужил в прошлом. И я знал, что именно он снова поможет мне справиться со всем, что будет дальше.