Глава 27. Семейная жизнь, 1996

Из поездок я всегда привозил детям подарки. В Бразилии я достал для малыша Дэнни метательный дротик, который местные использовали для охоты на лягушек.

– Ты спятил? – спросила Мэйв, увидев его. – Представь вот эту штуку в глазу Гилберта.

Мэйв наконец-то устала от моих выкрутасов, от наших ссор, моих угроз съехать и собственных вывертов. Она решила уйти. Было тяжелее, чем я думал. Я снова стал отцом-одиночкой и вскоре потерял квартиру в Венисе, потому что повздорил с владельцем здания – суровой старухой ирландско-американского происхождения. Она попросила меня съехать. Помогла Мэйв – нашла мне квартиру в Санта-Монике недалеко от школы детей.

Я скучал по Мэйв. По выходным я готовил детям завтраки: тряс кастрюлями, шумел, разбрасывал вокруг муку, делая вид, что я мастер-шеф, а потом выходил из кухни со стопками идеальных блинчиков, которые тайком делал из готовой покупной смеси. Я не хотел быть похожим на своего отца и уже долгое время провел за тюремными стенами, чтобы понять, как строятся нормальные семьи. Они держались на любви, а не на ненависти. Их стержнями были отцы, которые не боялись говорить детям «я тебя люблю».

Я ничего не требовал и не ждал от своих детей, просто хотел, чтобы они чувствовали себя любимыми. Мой отец прекрасно ладил с моими кузенами и соседской ребятней, но только не со мной. Он вел себя так, словно со мной что-то было не так, никогда не проявлял ко мне внимания и ласки. Он никогда не говорил, что любит меня. Поэтому сам я не обращал внимания на других детей, если мои были рядом. Я постоянно говорил, что люблю их – и наедине, и в присутствии других людей. Даниэлла целовала меня, я чмокал сыновей. Им мои поцелуи не нравились, но я целовал их все равно.

Гилберт занимался бейсболом, но до Бейба Рута ему было далеко. Его команда состояла из неудачников, которых не взяли в основной состав. Я иногда помогал их тренеру и каждую неделю видел, как отцы орут на своих сыновей. Детям в своей команде я говорил:

– Не переживайте, мне все равно, как хорошо вы орудуете битой. Просто постарайтесь сделать аут. Играйте, как можете.

Наша команда не выиграла ни одной игры за сезон, но дети старались изо всех сил. На послематчевых разборах я обычно задавал им вопрос:

– Что делают неудачники по жизни?

И они отвечали:

– Сдаются, мистер Трехо!

Когда малыш Дэнни приезжал в гости из Ломпока, я отводил всех детей в «Фабрику чизкейков» на Марина дель Рей. Сыновья садились в машину, Даниэлла поднимала на меня глазенки и лепетала:

– Папочка, – а потом морщила лицо, как старушка, и протягивала ручки. – Моя сумочка!

Она повсюду таскала с собой сумочки – это видно даже по ее детским фотографиям. Я закрывал машину, поднимался на второй этаж, хватал ее сумочку, мчался вниз, она внимательно осматривала мою добычу и спрашивала:

– Она подходит к моим туфелькам?

Она так невинно это говорила, что я еле сдерживал смех. Для Даниэллы все было серьезно, поэтому мы вместе поднимались обратно в квартиру и выбирали сумочку, которая подходит к ее ботиночкам. Даниэлла научила меня многому, но прежде всего – терпению.

Когда малыш Дэнни и Гилберт в шутку возились на ковре, мы с Даниэллой обычно сидели на диване и хрустели вкусняшками, наблюдая за ними.

– Мальчишки воняют! – пищала она.

– Ты права, – соглашался я. – Еще как.

А однажды она сказала:

– Глупо причинять боль просто так.

Устами младенца глаголет истина. В детстве мне приходилось быть жестоким, чтобы выжить. В тюрьме я потерял способность спорить или злиться – сразу впадал в ярость. Она – лучшая защита, с ее помощью легко убивать в случае необходимости. Когда я вышел из тюрьмы и начал возить пациентов на судебные заседания, то был поражен, как спорят между собой адвокаты. Я все ждал, когда они начнут бить друг другу морды. Там, откуда я родом, убийство было единственным итогом любого спора. Я хотел, чтобы мои дети умели защищать себя – даже Даниэлла позже ходила на бокс. Но сам пытался научить их, что драка – последний способ решения конфликтов.

Потасовки мальчишек были для меня обычным делом. Оба моих сына умели драться – у них это было в крови, как и у всех мужчин из рода Трехо. Но у Гилберта было еще одно секретное оружие. Я перестал ругаться с ним, когда ему исполнилось пять, потому что уже с раннего возраста он начал выигрывать в любом споре. Он стал таким прошаренным манипулятором, что я тайно надеялся, что в будущем он станет адвокатом, а не ответчиком.

Сидя с Даниэллой на диване, бросаясь попкорном в малыша Дэнни и Гилберта, я мечтал о том, чтобы дети оставались такими как можно дольше, а их падения всегда смягчал мягкий ковер.

Хотя теперь мы жили дальше от пляжа, мы все равно часто прогуливались до океана и перекусывали в «Придорожном кафе». На пляже была детская площадка, где Гилберт регулярно терял своих игрушечных черепашек-ниндзя. Это место было настоящей черной дырой для игрушек. Иногда я занимался на «Пляже мускулов», а дети сидели на заборе и наблюдали за мной.

В Венисе жили самые разношерстные личности. Там можно было встретить поедателей огня и жонглеров бензопилами. Был один чувак по имени Гарри Перри, который виртуозно играл на гитаре, при этом катаясь на роликах. Все эти психи были моими друзьями и при необходимости присматривали за моими детьми.

Именно к ним я обращался за помощью в часы нужды. Когда малыш Дэнни был совсем крошкой, я оставлял его с брейкдансерами. Сын садился на кусок картона, нелепо крутился, и ему кидали монетки. Другой сиделкой из Вениса был Луи Оффер, парень с безумными татушками и красными волосами, уложенными в виде дьявольских рогов. Он постоянно прогуливался по бульвару со своей ручной игуаной. Луи любили все без исключения. Он бы подставился под пули ради моих детей.

Когда Гилберту было шесть или семь, мой друг Эрик попал в аварию на мотоцикле и остался без крыши над головой. Я забрал его жить к себе, а он помогал мне с детьми. Частенько он водил их в ведьмовскую лавку, где продавали свечи для заклинаний, хрустальные шары и прочую фигню. В общем, сиделки у моих детей были что надо.

Мы часто гуляли по пляжу с Дэннисом Хоппером и его сыном Генри, которые жили неподалеку. Генри был погодкой Даниэллы, а в Гилберте просто души не чаял.

Мы с Дэннисом крепко дружили уже несколько лет. Мы встретились, когда моя бывшая подружка Конни (о которой малыш Дэнни растрепал Мэйв, что она не заставляла его собирать игрушки) привела Дэнниса на собрание АА, где я выступал. Он только недавно встал на путь трезвости, и Конни подумала, что мой опыт может ему помочь.

Мы сразу нашли общий язык.

– Дэнни, если ты сумел остаться трезвым, то всякий сможет! – как-то сказал он.

– Не один ты так считаешь, – рассмеялся я.

С того дня мы стали неразлучны и все делали вместе: ходили на собрания, ели, гуляли с детьми. Каждый день Дэннис преподавал мне уроки актерского мастерства.

– Дэнни, если ты пьешь воду в сцене, пей воду! Если заходишь в комнату, заходи в комнату! – говорил он.

Притворство актеров выводило его из себя. Он выступал за естественный подход к делу.

– Просто делай, что должен, и не думай о камерах. Если режиссеру нравится, как ты играешь, он снимет еще один дубль, чтобы уж наверняка. А если ты уверен, что дубль вышел отличный, но режиссер просит тебя повторить, говори: «Нет уж, на этом все!».

Дэннису так нравилось проводить время со мной и Джорджем, что он выбил нам работу в фильме «Предательство», который снимал в Пуэрто-Рико. Сан-Хуан оказался прекрасным городом. Мы с Джорджем словно приехали в оплачиваемый отпуск. Мы тусовались на пляже, и к Джорджу бабы липли толпами. Ему было за семьдесят, но магнетизм и взгляд лиса все еще шли ему на пользу. Многие женщины работали в секс-индустрии – в 1991 году с экономикой в Пуэрто-Рико дела обстояли хреново. Цыпочки умоляли Джорджа забрать их в Сан-Франциско и помочь с работой.

– Что думаешь? – спросил я.

– Дэнни, ты спятил? – удивился он. – Я слишком стар, чтобы каждое утро выставлять девицу на улицу работать.

Я кивнул, а потом спросил:

– А если каждый вечер?

Он рассмеялся. После съемочного дня к нам присоединился Дэннис Хоппер. Увидев стаю женщин вокруг Джорджа, он воскликнул:

– Да как ты это делаешь, старик? Как? Ну как?!

Мы с Мэйв наконец-то расстались с концами. По гороскопу мы были Земля и Вода. А сведи нас вместе – получится грязь. Наши ссоры вышли из-под контроля. Мой сын Гилберт научился говорить полными предложениями еще до года, потому что постоянно пытался нас помирить. Мэйв иногда вспоминает, как четырех-пятилетний Гилберт кричал на нас:

– Да что с вами не так, народ?

Иногда он выражался более дипломатично:

– Пап, почему бы тебе не поспать внизу? Там есть свободная квартира.

Когда все было хорошо, мы выбирались на пляж, возились в воде и ели мороженое. Я часто с ностальгией вспоминаю эти моменты. Когда дети пошли в школу, Мэйв пинками отправляла меня на родительские собрания и школьные вечера. Она была одержима идеей делать все правильно. Она готовила, покупала продукты, убирала – не мать, а супергероиня. Ей легко все это удавалось. Так как она была вегетарианкой, мы нечасто выбирались в рестораны, но очень любили домашнюю кухню. К тому же у меня была суетливая работа и непостоянный график, и я часто зависал на собраниях с приятелями и пил кофе с новичками.

Мэйв как-то договорилась со знакомым фотографом (назовем его К., чтоб не палиться), чтобы он сделал наш семейный портрет. Она не знала, что у него в студии – нелегальный стриптиз-клуб, в котором танцевали сливки порноиндустрии со всего мира. Однажды я был там с Джорджем (не забывайте, что он был сутенером, который отмотал шесть сроков в «Сан-Квентине» и видел, на какое дно может опуститься человек), и он спросил меня:

– Чувствуешь, Дэнни?

– Что именно?

– Адское пламя, которое лижет пятки.

Когда Мэйв рассказала о предстоящей съемке у К., я тут же ему позвонил:

– А Мэйв в курсе, что у тебя за студия?

– Не волнуйся, Дэнни. Днем здесь все прилично! – усмехнулся он.

От фото было не отвертеться. Мэйв купила Гилберту, малышу Дэнни и мне черные брюки, белые рубашки и красные галстуки, а потом платья для себя и Даниэллы. Выглядели мы прекрасно, только никак не могли перестать спорить. На фотографии это отлично видно: дети плачут, а Мэйв такая злющая, что едва сдерживается. Она всегда старалась, чтобы мы были «нормальной семьей», но у меня никак не получалось. Я просто не мог быть нормальным.

Однажды в 1989 году мы поссорились прямо перед Рождеством, когда Гилберт был еще младенцем. По сравнению с другими ссорами этот конфликт был никчемным. Мы с Джорджем забежали на минутку домой, чтобы передохнуть и двинуть дальше, но тут встряла Мэйв:

– Ты собирался посидеть сегодня с детьми.

Видимо, у нее были планы, о которых я забыл.

– Мы быстренько, – сказал я.

Мэйв принялась швыряться в меня рождественскими подарками, затем мы начали отчаянно собачиться. Видимо, крики услышали соседи, потому что очень скоро к нам приехали копы. В Калифорнии незадолго до этого приняли закон об обязательном аресте: если полицейских вызовут на случай насилия в семье, кому-то точно придется отправиться в тюрьму.

Копы подъехали, когда мы с Джорджем уже садились в его тачку. Они сказали, что их вызвали на крики из квартиры 22. Мы все вернулись в дом. Копы спросили Мэйв, все ли в порядке.

– Да, – ответила она. – А что?

Легавый повторил ей то же самое: их вызвали на крики из квартиры. Мы оба уверили копов, что все нормально, но они не сдавались:

– Кто-то должен проехать с нами. Кто из вас?

Конечно, Мэйв нечего было делать в участке, она была не виновата.

– Я поеду, – вызвался я.

Мэйв растерялась.

– Но мы просто повздорили!

Спустя час Эдди Банкер и Джордж внесли за меня залог, и мы вернулись домой. Мэйв ждала и даже успела приготовить ужин.

Тот случай был пшиком, но имел серьезные последствия. Работая за границей, я постоянно проходил кучу дополнительных проверок – от ареста по обвинению в домашнем насилии непросто отмыться.

О нас с Мэйв можно было сказать: «вместе тошно, а врозь скучно». С момента встречи в 1986 году мы сходились и расходились в течение десяти лет. Я особо не напрягался и быстро находил утешение в объятиях других женщин. Окончательное решение о разрыве приняла Мэйв.

Джонни Харрис как-то сказал:

– Дэнни, неважно, кто заканчивает ваши отношения. Главное, что все кончено.

Потом Мэйв скажет, что своим уходом освободила меня. Через какое-то время я попытался с ней помириться, но она меня отшила. Я сделал еще один шаг к примирению и отправил ее отдохнуть на Гавайи с подружками, а потом почему-то приревновал к чуваку, который привез их из аэропорта, и разозлился. Мэйв это выбесило, и мы опять поссорились.

В конце апреля 1997 года мы расстались уже окончательно, и я действительно обрел свободу, но ненадолго. Меньше чем через месяц я заявился к ней забрать детей – без рубашки и с именем другой женщины, которое вытатуировал у себя на груди, просто чтобы ее побесить.

Мне было пятьдесят три, но вел я себя как семнадцатилетний желторотик. Спустя несколько месяцев после того случая Мэйв вышла замуж, чтобы отомстить мне, и вскоре я сделал то же самое – женился.