Глава 23. Моя сумасшедшая жизнь, 1991

По окончании съемок продюсерский центр запланировал большую вечеринку в Сан-Франциско. Меня умоляли остаться, но я отказался – очень уж хотел вернуться домой и обнять Мэйв. Побыв в окружении заключенных, которые лишились своих семей, я начал ценить свою семью больше. Когда я сидел сам в 60-х, никто не ждал меня ни на улице, ни дома, и меня это устраивало – так было проще. Но теперь у меня было трое детей и прекрасная женщина, и мне не нужно было ждать тюремного свидания, чтобы увидеть их. Все, что мне было нужно – билет на самолет.

По дороге домой я просил Бога придать мне сил, чтобы жить в настоящем, стать внимательным и любящим. Уважение и принятие, которое проявили ко мне заключенные «Сан-Квентина», растрогали меня. Когда ты сам зэк, тебя зачастую уважают из страха, но когда ты выходишь, а отношение к тебе не меняется, – это дорогого стоит. Бог сделал мне великий дар, дав возможность вернуться обратно в тюрьму, из которой я не надеялся выбраться живым, и стать частью великого искусства.

Дорога от аэропорта Лос-Анджелеса до дома заняла всего двадцать минут, но они показались мне вечностью. Первое, что я сделал – это взял детей на пляж, пока Мэйв готовила ужин. Позже, лежа в кровати, я смотрел на Мэйв, Гилберта и Даниэллу, сопящих рядом в обнимку, и думал: «У тебя есть семья – самое прекрасное, что может быть. Почему ты не ценишь ее, Дэнни? Похер на все остальное, на все возможности, которых ты якобы лишаешься. Вот все, что тебе нужно». Все, что было мне дорого, лежало рядом со мной, и все равно этого было мало. «Да что, черт возьми, со мной не так?», – думал я.

Будь я более осознанным, я сразу бы понял, что мы с Мэйв оба эмоциональные, незрелые и неустойчивые люди с жаждой контроля, которые сами не хотят никому подчиняться. Особенно я. Мой отец, дяди и их друзья считали, что ты слабак, если позволяешь женщине собой помыкать. Если кто-то из мужчин семьи, не поднимая глаз, просил: «Принеси пиво», другие жены тут же вставали, спрашивали своих супругов, не хотят ли они тоже бутылочку, а потом выходили все вместе на кухню. Если чья-то жена устраивалась на работу, ее мужа чмырили на барбекю и вечеринках:

– Анна, а можно Арту пивка?

Был только один способ чувствовать себя мужчиной в таком мире.

Я знал, что никогда не смогу состоять в моногамных отношениях. Каждый день я втихую флиртовал, моя жизнь продолжалась за стенами нашей квартирки. Я никогда не интересовался у Мэйв, как она к этому относится. Если я хотел погулять, я уходил, не спрашивая разрешения и не говоря, когда вернусь домой. Отчитывались перед женами только сосунки. Только лохам требовалось согласие их старушек.

– Где ты был?

– Не твое собачье дело.

– Куда ты?

– Да откуда я знаю.

Какое-то время я вел себя прилично, потом Мэйв съезжала или вышвыривала меня из дома, мы скучали друг по другу, сходились, и все начиналось заново. Этот замкнутый круг продолжался долгое время, хотя у нас уже были дети. Я никак не мог понять, в чем проблема. Я просто никогда не видел себя в роли верного мужа, который возвращается домой каждый вечер.

Как-то мы с Гилбертом и Даниэллой плескались в бассейне. Я держал их на руках и умилялся, какими крошечными они казались в моих лапах. Подняв голову, я поймал взгляд Мэйв – она смотрела на меня так, словно все знала. Она знала, как сильно я люблю ее и наших детей, как стараюсь стать человеком, которым не являюсь. Она понимала, что наша семья может развалиться через два дня, два месяца или через пять лет, но была готова на все, чтобы этого не произошло.

– Дэнни, дети, марш из бассейна! – крикнула она, стоя у гриля. – Хот-доги готовы!

Я рассказал Мэйв о том, какие эмоции испытал, когда мы с Джорджем были в «Сан-Квентине». Для меня это стало большим шагом. Обычно я держу душевные терзания при себе. Мэйв предложила поговорить с ее матерью, которая работала психотерапевтом.

– Дэнни, мне кажется, у тебя ПТСР. Тебя пыряли ножом, в тебя стреляли, ты столько жестокости повидал в тюрьме. Все эти истории о мужчинах, которых ты избил на улице, на ринге, за решеткой – такого большинство людей даже представить себе не может. Ни один обычный человек не грабил алкогольный магазин с пушкой наперевес. Твой опыт ненормален. Ты через многое прошел.

Она говорила правду, но я думал о другом.

– Я сам толкал людей на многое.

– Да, но вина ничем тебе не поможет.

Свой первый магазин я ограбил лет в четырнадцать-пятнадцать. Мы с моим другом Майком Серна сидели у меня дома после школы, а потом пошли в комнату моего дяди Арта и залезли к нему под кровать. Я знал, что он хранит там револьвер со сломанным барабаном. Арт уже давно собирался его починить, хотя пушка работала и так – надо было просто зажимать цилиндр руками. Мы с Майком вынесли револьвер на задний двор и постреляли. Арт был прав – пушка работала, хоть и обжигала руки.

Прямо там мы решили пойти на свое первое дело. Мы ничего такого не планировали, но уже давно грезили ограблениями и хотели попробовать свои силы. И вот час «икс» настал. Мы взяли «форд» моего дяди Руди. Идиотское было решение. Мало того, что у меня не было прав, так еще и машина, на которой мы собирались ехать на дело, была бело-розовым кабриолетом. Мы направились в Сан-Фернандо, нашей целью был «Дальневосточный магазин» на Ланкершиме в Сан-Велли.

По дороге мы подбадривали друг друга фразами типа «Давай сделаем это!». Мы припарковались, сшибив столб, и подкрались к магазину с черного хода. Я был на взводе. Из-за адреналина время словно замедлилось, все мои чувства обострились. Мы ворвались в дверь, за прилавком стояла пожилая азиатка. Я достал револьвер, сжал его обеими руками и закричал, прямо как два года назад перед зеркалом:

– Гони сюда все бабки!

– Слышала, че он сказал! – орал Майк.

Женщина открыла кассу и протянула мне восемь долларовых купюр.

– Клади бабки в коробку от сигар! – воскликнул Майк.

Я заглянул за кассу и увидел коробку, указал на нее рукой, и тут барабан пушки отвалился. Именно в этот момент из заднего помещения выбежал еще один азиат, размахивая топором. Мы с Майком сорвались с места и побежали в противоположную от машины сторону, перепрыгивая через заборы до самой Фэйрлэйн, а потом тайком вернулись. Когда мы запрыгнули в тачку, нас накрыл истерический смех. Все получилось так тупо, мы всего-то украли восемь баксов. Столько стараний ради такой мелочи. Нам было плевать. Мы были под кайфом от пережитого. Майк предложил назвать нашу банду «Ржущие бандиты».

Тогда мы смеялись, но теперь я вспоминаю ту женщину, которую мы ограбили, думаю о том, как страшно было ей и как весело нам с Майком. Я никогда не избавлюсь от чувства стыда за то, что когда-то пугал людей. Когда берешь на дело пушку, случиться может всякое. Когда кого-то убивают во время ограбления, а потом преступник говорит: «Я не хотел причинять никому вреда», он врет. Это убийство, точка. Если у тебя пистолет, только ты отвечаешь за последствия своих действий.

Тогда грабеж не казался нам чем-то плохим. Мы не воспринимали своих жертв как людей. У них были деньги, а значит, они, в отличие от нас, смогут заработать еще. Когда я перестал пить и употреблять, я перестал этим заниматься, но в остальном так и остался эгоистом.

Мне было стыдно за то, каким я был и что успел наделать в прошлом, но при этом я мало размышлял о ненормальной маскулинности, в которой вырос и которая меня сформировала. Я думал, что, если перестану бухать и начну помогать людям, это поможет мне исправиться. Я не замечал, что внутри меня до сих пор сидит маленький обиженный мальчик, не думал о том, что ему пришлось пережить и каким мужчиной он из-за этого стал. Я считал себя самым обыкновенным чуваком, которому по ночам снятся хреновые кошмары.

Мэйв искренне любила меня, а я любил ее, но не мог выразить или показать ей это обычными способами. Вспоминая, как она держалась все эти годы, я не могу ее не уважать. Ей было нелегко оставаться в моей тени на собраниях и семейных прогулках, во время которых меня узнавали, а я искренне считал, что это ничего не значит. Но когда «За кровь платят кровью» вышел в прокат, моя жизнь изменилась по-настоящему. Какой бы репутацией я ни пользовался в Лос-Анджелесе до этого фильма, он принес мне заслуженную мировую славу. Я встал на новый путь и не знал, удастся ли мне пройти по нему вместе с семьей.

Сразу после выхода «За кровь платят кровью» мне предложили роль в фильме Эллисона Андерса «Моя сумасшедшая жизнь». Картина рассказывала о группе девчонок, растущих в банде, и о том, как их пути расходятся в жестоком преступном мире. «Моя сумасшедшая жизнь» стала важным фильмом для меня после того, как я отказался от «Американизируй меня» и возвысился в «За кровь платят кровью». Целью обоих этих фильмов было показать скрытую сторону жизни в группировках, но только у «Моей сумасшедшей жизни» получилось сделать это по-настоящему.

Центральными темами фильма стали одиночество и отчаяние, страдания семей и другие неприглядные последствия жизни в банде. Некоторые сцены в «Моей сумасшедшей жизни» были по-настоящему темными. Например, как беременные девочки стоят в очереди за талонами на еду; как мать ревет на кухне, потому что ее дочь убили в перестрелке; как родители забирают машину своего сына, изрешеченную пулями.

Эллисон Андерс – настоящий художник, она понимала, что и как надо изображать. Молодые верят в свое бессмертие, они считают, что плохое случается со всеми вокруг, но не с ними. Они уверены, что на земле нет людей удачливее и счастливее – только они. Эллисон знала, какой привлекательной детям кажется жизнь в банде. Она понимала, что сложно научить их чему-то, когда они уверены, что знают все на свете.

Гилберт научил меня многому, но именно в этом не преуспел. Мы не были бессмертными. Многие из моих братьев по старым группировкам были мертвы. Битвы, которые мы когда-то выиграли, обернулись последствиями, которых мы не ожидали. Мы не ценили ни собственные жизни, ни жизни окружающих. Я потратил годы, стараясь это исправить.