Глава 20. Партия пятерых, 1988

Вернувшись с Гавайев, я предложил Мэйв переехать ко мне, но она сказала, что в таком случае и малыш Дэнни должен жить с нами. Для этого нам пришлось бы забрать сына от Нянечки и наверняка разбить ей сердце. Я не представлял, как сжечь этот мост. А потом Нянечка упала, сломала бедро и скончалась в больнице. Вселенная все решила за меня. Малыш Дэнни в те выходные как раз был у меня, так что я позвонил Мэйв:

– Собирай вещи. Малыш Дэнни будет жить с нами.

На похоронах малыш Дэнни не отходил от меня ни на шаг. Боль от первой потери в жизни ошеломила его. Он был слишком мал для таких жизненных уроков. Он держался нас с Мэйв и хотел уйти как можно скорее. По дороге домой он сказал мне:

– Папочка, я рад, что ты был там. Я больше не хочу на такое ходить.

В ночь, когда у Мэйв отошли воды, я мучился с жуткой мигренью и блевал в ванной. Когда я наконец вышел, Мэйв уже позвонила подруге, и та отвезла ее в больницу. Хотелось бы мне отмотать время назад, но это невозможно, так что я простил себя за то, что пропустил появление своего ребенка на свет.

Когда мы с малышом Дэнни приехали в роддом, Мэйв вышла к нам с моим вторым сыном на руках. Он был завернут в одеяльце. Как и малыш Дэнни, он оказался самым милым созданием, которое я когда-либо видел. Ребенок, которого я так не хотел, тут же растопил мое сердце. Мы назвали его Гилбертом в честь моего дяди, Мэйв сама это предложила. Она знала, как много он для меня значил.

Мы стали превращать нашу скромную квартирку в настоящий дом. Я сам смастерил колыбельку для Гилберта. Сыновья жили в одной комнате, и старший обожал младшего.

Все складывалось так удачно, что мы не стали снижать планку и двигались дальше. Впервые в жизни я посвятил себя роли отца и надежного партнера. Мэйв умудрялась совмещать заботу о детях с обучением в колледже Санта-Моники. Она поддерживала меня на актерском поприще, но все равно иногда переживала и говорила, что кому-то из нас нужна «настоящая работа», чтобы прокормить такое количество ртов в семье. К тому же на подходе оказался еще один.

Спустя двадцать семь месяцев после рождения Гилберта Мэйв отправилась в роддом за нашей дочерью Даниэллой. Как и в случае с Гилбертом, в день родов я слег с головной болью. Мигрени были настоящими, я не притворялся. Но в этот раз Мэйв настояла на том, чтобы в больницу ее отвез я.

– Да мне плевать, что ты умираешь, – фыркнула она. – Вперед и с песней.

Когда мы подъехали к роддому, она сказала:

– Просто высади меня здесь.

– Не говори глупостей, – я припарковался и проводил ее внутрь. Я еще сомневался, стоит ли мне заходить в родзал, но тут у Мэйв усилились схватки, врачи притащили лампу прямо в палату, и начались роды.

В какой-то момент Мэйв стало настолько больно, что она закричала:

– О, Господи! О, Боже!

– Лучше кричи: «О, Дэнни!», это все-таки моих рук дело, – отшутился я.

– Мудак! – огрызнулась она.

Помню, как на свет показалась головка Даниэллы. Я посмотрел на часы – хотел запомнить этот момент до конца своей жизни. Взяв эту хрупкую девочку на руки, я словно начал новую жизнь. Я был с ней с момента ее первого вдоха. Я до самой смерти буду благодарить Бога за возможность испытать подобные ощущения. Врач бережно передал мне Даниэллу, и я сразу дал ей первое обещание:

– Никто и никогда тебя не обидит.

Когда врач предложил мне обрезать пуповину, я не смог. Я только что пообещал дочери, что никто не причинит ей вреда.

– Не волнуйтесь, мистер Трехо, она ничего не почувствует.

– Я почувствую.

Я не шутил. Впервые я присутствовал при рождении одного из своих детей, и у нас с Даниэллой сразу установилась такая крепкая связь, что я физически не мог перерезать пуповину.

Вмешалась Мэйв и попросила врача сделать это самостоятельно. Даниэлла вскинула ручонки и заплакала.

– Я же попросил не делать ей больно, землячок.

Врач только улыбнулся. Думаю, «землячком» его еще никто не называл.

Глава 21. Американизируй меня, 1991

В 1991 году по Голливуду разлетелись два сценария, посвященные формированию и развитию «Ла Эме» – крупнейшей мексиканской банды в тюремной системе Калифорнии. Меня, как опытного сидельца и бывшего гангстера, пригласили в оба проекта. Первый фильм назывался «Американизируй меня», режиссировал его Эдвард Джеймс Олмос. Второй – «За кровь платят кровью».

Сценарий «Американизируй меня» заинтересовал меня с первых страниц. Олмос совсем недавно был номинирован на «Оскар» за фильм «Выстоять и добиться», а теперь снимал картину о мире, который я знал изнутри. Но мое воодушевление быстро сменилось тревогой. Уже через десять страниц я понял, что с фильмом будут проблемы. В первой же сцене мать Монтойи Сантана, которого должен был играть сам Олмос, насилуют моряки в ночь «Зутерских беспорядков». Она так и не узнает, кто из насильников отец Монтойи. Это была полная чушь. Я-то знал, что прототипом героя Олмоса был настоящий парень из мексиканской мафии – Родольфо Кадена по прозвищу Шайенн.

И это была не единственная проблема. Еще через двадцать страниц я наткнулся на шокирующую сцену, где в юношеской колонии с Сантаной происходит адская жесть. Не буду описывать, что именно. В дальнейшем эта ложь разожгла настоящий пожар, и я не хочу подливать масла в огонь.

В реальности Шайенн никогда не переживал такого насилия. Хотя в сценарии он в итоге отомстил своему обидчику, это не делало фильм менее лживым. Никто из переживших подобное не смог бы подняться на вершину тюремной иерархии. Такие жертвы становились убийцами и полными ублюдками, но бандами они не руководили. Это было против законов улиц и природы.

Где-то в районе тридцатой страницы «Американизируй меня» я понял, что сценаристы называли банду «Ла Эме» – ее настоящим именем. Я подозревал, что на крупных игроков мексиканской мафии (Джо Моргана, Робота, Дональда Гарсию, Морячка) это подействует как красная тряпка на быка.

Ни один фильм о преступном мире не проходит мимо гангстеров за решеткой. Прежде чем подписаться на участие в одном из двух проектов, я решил выяснить, что о сценариях думают авторитеты.

Я прекрасно знал, какой серьезной и опасной группировкой была «Ла Эме». С некоторыми братишками оттуда я даже дружил, а вот дядя Гилберт очень хорошо знал старших авторитетов. Мне повезло, потому что Гилберта уважали за решеткой, и это уважение потом распространилось на меня.

Когда я попал в тюрьму, Гилберт посоветовал мне держаться подальше от мафии. Он сказал, что с группировками заключают пожизненный контракт и влезать туда от балды не стоит. Я держался от банд на безопасном расстоянии, но с некоторыми парнями поддерживал приятельские отношения. Мы с Морячком вместе крахмалили одежду. Роберт (Робот) Салас стал моим хорошим другом. С Дональдом Гарсией мы были знакомы по старшей школе. Гилберт хорошо общался с ними всеми, особенно с Джо (Деревянная Нога) Морганом, действующим главарем мафии.

Хотя мы с Гилбертом не состояли в банде, нас считали за своих, а такое случалось редко. Рамон (Мундо) Мендоза, известный киллер, позже выскажется о моей дружбе с членами банды:

– Дэнни Трехо получил благословение. Он дружил с людьми по обе стороны баррикад: его уважали и там, и там.

Я отмотал срок с этими людьми и знал, что они были серьезными мужиками. В фильме их мир и жизни показывали через кривое зеркало. Я был уверен, что им это не понравится.

* * *

Эдвард Джеймс Олмос пригласил меня на встречу, чтобы обсудить сценарий. Мы должны были пересечься в ресторане «Дели Джерри» в Энчино. Эдвард пришел вместе с агентом, а я взял с собой Эдди Банкера. Я знал, что если кто-то и сможет отличить правду от чуши, то только он. Мы сидели в кабинке, когда Эдди поднял глаза и объявил:

– Они здесь.

Я обернулся и увидел Эдварда в полном мексиканском прикиде. На нем была яркая синяя рубашка, застегнутая сверху и расстегнутая снизу, и такие же синие штаны. Не хватало только сеточки для волос. Мы с Эдди были одеты по-деловому, так как рассчитывали на бизнес-встречу.

Эдвард приветствовал меня на испанском:

– Эй, братишка, как делишки?

Я впал в ступор. Эдвард был прекрасным актером. Он никогда не состоял в бандах и точно не сидел, но тут явился в образе настоящего уличного гангстера. Видимо, так он готовился к роли в фильме.

Мне нравятся актеры, и я всем сердцем люблю кино. Отыгрыши фильмов помогли мне пережить одиночку в «Фолсоме» и «Соледаде», но я всегда четко осознавал разницу между настоящей жизнью и выдумкой. Актер способен внушить зрителю, что он отец в разводе, женщина со скелетами в шкафу, нацист-убийца или боксер, которому приходится повесить перчатки на гвоздь, хотя в жизни не является ни тем, ни другим.

Не думаю, что в мире есть хотя бы один мафиози, который смог бы сыграть самого себя так же убедительно, как это сделали Рэй Лиотта, Роберт де Ниро или Аль Пачино. Это их работа. Но Роберт де Ниро никогда не избивал человека до полусмерти, а Эдвард Джеймс Олмос, даже вырядившись как мафиози, не бесчинствовал во время «Зутерских беспорядков», в отличие от моего отца. Батя состоял в банде 38-й улицы, которая была замешана в загадочном убийстве в «Сонной лагуне». Это дело потом экранизировали в фильме «Костюм фасона «зут», где играл Эдвард. Моя мать состояла в банде 3-й улицы, к которой на четвертом десятке присоединился Джо Морган. Я был крепко связан с событиями, к которым Эдвард относился слишком легкомысленно, и меня это напрягало.

Честно говоря, поведение Олмоса смущало меня меньше, чем моя собственная неуверенность. Увидев его мексиканский прикид, я задумался, кого он видит во мне – потенциального коллегу или гангстера, к которому надо подмазаться? Неужели для него я так и остался человеком, каким давно перестал быть?

Я не в первый раз сталкивался с таким отношением, многие латиноамериканцы в Голливуде видели во мне только преступника, несмотря на мою работу в реабилитации и кино. Меня это задевало.

Встреча началась крайне неловко. Мы заказали сэндвичи и суп с фрикадельками и начали обсуждать фильм. Эдвард сразу перешел к делу и спросил, интересует ли меня работа над картиной. Эдди Банкер тут же высказался о том, что беспокоило его больше всего.

– Эдвард, ты обсуждал этот фильм с Джо Морганом?

– Я встречался с ним, – ответил Олмос. – Он дал добро.

Эдди тут же изменился в лице, и я понял, почему. Если тюрьма меня чему-то и научила, так это отличать ложь от правды. Олмос явно не договаривал. Я переглянулся с Эдди и понял, что он разделяет мои сомнения.

– Слушай, Эдвард, – начал я. – Проблема в том, что далеко не все в сценарии – правда.

Я перечислил ему несколько сцен.

– Я в курсе, – кивнул Эдвард. – Но это необходимо для драматизма.

Я-то надеялся, что он скажет: «Я в курсе, мы переработаем эти куски». Или: «Мы придумаем, как рассказать историю, не искажая правду о реальных людях». Но он этого не сделал. Олмос был уверен, что драматизм гораздо важнее реальной истории. Возможно, в офисах голливудских продюсеров это действительно так, но в моем мире все было по-другому. Я поверить не мог, что он может так равнодушно отзываться о важных вещах.

– Эдди, Шайенна убила «Нуэстра Фамилия», а не его собственная банда.

Это было важно. В день своей смерти в 1971 году Шайенн знал, что за ним идут. Знали это и охранники. Они предложили ему остаться в камере, но он все равно вышел на свой ярус и получил больше пятидесяти ножевых ранений от членов «Нуэстра Фамилия». В «Ла Эме» его чтили, как мученика, а не как чувака, заколотого собственными братьями.

Эдвард сказал, что без этой части истории никак не обойтись, иначе пострадает весь сюжет.

Господи. Я не мог поверить своим ушам и из последних сил старался быть дипломатичным. Эдвард мне нравился, я искренне уважал то, что он делал для испанского сообщества актеров. Я постарался обернуть все в шутку:

– Эдвард, люди, о которых идет речь, далеки от искусства.

Мы с Эдди Банкером обменялись мрачными смешками.

По реакции Эдварда и его агента я понял, что им не нравится ход нашей встречи. Понятия не имею, на что они надеялись – обойтись без лишних проблем? Видимо, они были уверены, что у меня не возникнет вопросов к сценарию, и я буду просто счастлив получить работу, как любой среднестатистический актеришка.

В моей голове роились сотни вопросов. Самым важным был: «Что об этом подумают авторитеты «Ла Эме»? Весь этот треп о художественной задумке и «драме персонажей» меня нервировал. Голливуд постоянно рассказывал истории гангстеров: и основанные на реальных событиях, и взятые из воздуха, но никогда раньше вымысел и реальность не сталкивались с такой разрушительной силой.

Оглядываясь назад, я понимаю, что именно успешность Олмоса в мире кино помешала ему увидеть, насколько серьезна тюремная политика и как велико ее влияние на улицы. Художественная вольность не стоит того, чтобы выводить из себя опасных преступников. Это здравый смысл, только и всего. Лучше подружиться с бешеным псом, чем сделать его своим врагом.

– Эдвард, ты уверен во всем этом? – еще раз спросил Эдди Банкер. Мало кто шарил так в тонкостях тюремной системы, как он.

Эдди пытался объяснить, что и как может пойти наперекосяк, но Олмос твердо стоял на своей версии фильма.

В конце встречи я согласился встретиться с Олмосом в его офисе на следующий день, чтобы обсудить последние детали проекта. Я надеялся, что он переспит с проблемами, которые мы озвучили, и в итоге передумает, но чуял, что он останется при своем мнении.

Я получил ответ на следующий же день.

Эдвард встретил меня в своем офисе в том же мексиканском прикиде. Не ему одному пришлось переспать с проблемами. Покинув «Дели Джерри», я долго пытался понять, что меня так смутило в его шмотках. Хотя я ценил его стремление точно изобразить жизнь, которой он не знал, сердце у меня было не на месте. Я не понаслышке знал, что значит быть чоло. Принимая наряд и кодекс чоло, «партизана» или члена «Арийского братства», ты перестаешь быть мексиканцем, белым или черным. Костюм, принятый в банде, – это больше, чем одежда. Она лишь опознавательный знак того, что ты посвятил себя жизни, полной преступлений. Она – доказательство того, что ради банды ты готов пожертвовать своими близкими: матерью, отцом, женами, сестрами, братьями, детьми.

Меня беспокоила ложь, которую Олмос впихнул в сценарий. Я пересмотрел кучу фильмов о мире организованной преступности, но еще ни в одном не видел героев, которых знал по реальной жизни. А знал я их достаточно, чтобы держать пасть закрытой. Я не хотел становиться посредником между двумя мирами, но не мог отделаться от предчувствия, что все это плохо закончится.

Эдвард предложил мне рассмотреть роль Педро Сантаны, отца Монтойи, который не одобрял стиль жизни сына. Я без интереса проглядел его реплики, но пообещал подумать.

Я не сказал этого Эдварду, но Педро Сантана напомнил мне моего отца, поэтому играть его я не хотел. Я не рискнул снова напомнить ему о противоречиях в сценарии, у меня не осталось сил копаться во всем этом дерьме. А когда Эдвард сказал, что актеры в «За кровь платят кровью» не будут сниматься в его картине, я принял окончательное решение отказаться от съемок в «Американизируй меня». Эта новость стала последней каплей. В Голливуде и так было не так много ролей, на которые брали мексиканских актеров. Мне показалось нечестным, что два проекта, которым нужны были мексиканцы, закрывали двери перед теми, кто уже сделал выбор. Я и сам был из их числа.

На прощание мы договорились, что мой агент свяжется с Эдвардом. Я не сказал ему, что прямо перед встречей мне позвонил кузен Сол из окружного суда Лос-Анджелеса.

– Дэнни, с тобой хочет поговорить Джо Морган.

В его голосе я услышал тревогу.

– Ты в порядке?

Мы оба знали, что звонок от Джо может оказаться зловещим.

– Я в норме, Сол. Как сам?

– Сам понимаешь. Готовлюсь к слушанию.

– Позвони, если тебе что-то понадобится, хорошо?

– Ага. Джо позвонит тебе в пять вечера в дом Банкера.

– Завтра?

– Сегодня.

Я знал, что Джо не будет звонить просто так. Он собирался связаться со мной через Эдди – то есть не хотел ставить меня под удар, названивая мне домой.

– Передай, что я буду на связи. Береги себя.

– Конечно, землячок.

Он повесил трубку. Разумеется, Большой Джо знал о фильме и, конечно, уже был в курсе моей встречи с Эдвардом. Мало есть вещей, происходящих в большом мире, о которых не знал бы Большой Джо. Где бы он при этом ни сидел: в камере в «Сан-Квентине», «Чино» или в окружном суде – его грядущий звонок только подтвердил мои подозрения. Джо не одобрял съемки «Американизируй меня».

Джо Морган родился в семье ирландского американца и хорватки, но вырос в мексиканском районе. Он был таким же суровым, как и все мы. Он присоединился к банде «Маравилья» еще ребенком и быстро дорос до авторитета. Джо потерял ногу в перестрелке и получил прозвище Деревянная нога. Лишение конечности его не остановило. Он и после этого играл в гандбол лучше всех, кого я знал. Джо прекрасно говорил на испанском и обладал исключительной харизмой. Проходя мимо его камеры, ты словно чувствовал, как сгущается воздух. Джо говорил только с теми, кого считал лучшими друзьями или планировал прикончить. Я знал, что у Джо нет планов меня убить, но что-то ему было от меня нужно.

В тот день я направился к дому Банкера. Он уже сварил нам кофе. Эдди делал лучший кофе в мире. В пять часов вечера зазвонил домашний телефон, трубку взял Эдди.

– Как жизнь, Большой Джо? Все путем? – какое-то время он слушал. – Да, он рядом, – и передал мне трубку.

– Дэнни? Как дела?

– Я в порядке, землячок.

– Слышал, что ты хочешь сниматься в том фильмеце, «Американизируй меня».

– Меня приглашают и во второй – «За кровь платят кровью».

Джо сразу перешел к делу.

– В каком будешь сниматься?

– Брось, Джо. Конечно, в «Крови», землячок.

Он был доволен.

– Прекрасно, просто милашество!

Мы рассмеялись.

– «Ла Онда», – нараспев произнес он.

Так называлась мексиканская банда в «За кровь платят кровью». Я до сих пор смеюсь, вспоминая, как Джо Морган назвал фильм о банде бессердечных киллеров «милашеством».

– С первым фильмом будет немало проблем, – добавил Джо.

– Это я понял.

– Этот мудак бегает вокруг и треплется, будто встречался со мной в «Чино» и получил одобрение. Все это хрень полная. Я отказался с ним говорить. Сценарий полон дерьма.

– Я старался ему это объяснить.

– Знаешь, Дэнни, ты мог бы сняться в этом фильме…

Джо давал понять, что не взъестся на меня, если я все-таки снимусь в «Американизируй меня».

– Нет, Джо, – ответил я. – Во мне есть уважение.

– Спасибо, землячок. Но братья не перестали бы тебя ценить, если бы ты согласился.

– Спасибо, Джо, – поблагодарил я. – Эй, а что насчет остальных актеров и съемочной группы?

– Они всего лишь работяги, землячок. Им за это платят, – развеял мои сомнения Джо.

– Вау.

У меня словно груз упал с плеч. Я знал многих актеров, кто согласился сниматься в «Американизируй меня», и не хотел, чтобы у них были проблемы.

– Береги себя, Дэнни. Было приятно поболтать, – и Джо повесил трубку.

Странным было то, что и в «Крови», и в «Американизируй меня» освещались одни и те же проблемы: расовые стычки в тюрьме, убийства, предательство. Но главное отличие было в том, что «Кровь» была вымышленной историей. Эта картина не претендовала на правдивость и не отражала истории мексиканской мафии.

Несколько месяцев спустя, когда мы снимали «Кровь» в «Сан-Квентине», я услышал, что на съемках «Американизируй меня» в «Фолсоме» у актеров возникли проблемы с местными Южанами. Представитель продюсерского центра вышел со мной на связь и предложил работу – приехать в «Фолсом» и пару дней поработать на площадке «консультантом». Я понимал, почему им нужна моя помощь, но не собирался участвовать в этой заварушке. Позже, когда фильм уже был готов к прокату, а вокруг не утихали слухи, что назревает катастрофа, Уильям Форсайт, который играл Джея Ди, персонажа Джо Моргана, позвонил мне и спросил, все ли будет в порядке.

– Конечно, Уильям, – ответил я. – У актеров не будет проблем. Вы просто трудяги, которым платят за работу.

Я похвалил его за отличную работу в фильме и сделал это искренне. У него получилось сыграть идеального гангстера.

Я и понятия не имел, каким адом все это обернется… По улицам ходили слухи, что как минимум восемь, а то и десять человек убили за то, что они снялись в «Американизируй меня». Четверых прикончили вне площадки, четверых или шестерых – прямо на ней. Одним из убитых стал наркоман и член мексиканской мафии по имени Чарли Манрикез. За джинсы «левайс», пару кроссовок и деньги на дурь он согласился сыграть в небольшой сцене и поработать «техническим консультантом» на площадке. Потом его пристрелили в Рамона Гарденс.

Другой парень получил семь пуль просто за то, что засветился за рулем на заднем плане в одной сцене. Главного консультанта «Американизируй меня» и посредницу между съемочной командой и бандами Ану Лицаррага зарезали перед ее домом на глазах сына. Ее предупреждали о том, что не стоит лезть в проект, но она, как и Олмос, врала, что тоже встречалась с Джо Морганом и получила от него добро.

Хуже всего то, что всего этого можно было избежать. Среднестатистический зритель или кинокритик не увидел бы разницы между «Американизируй меня» и «Кровью». Я не оправдываю насилие, но создатели «Американизируй меня» поступили безответственно, не просчитав последствия собственных действий.

Фильм «Американизируй меня» снова вывел мое тюремное прошлое на передний план. Как бы далеко я ни уходил от костра, меня все равно преследовал его жар. Эдвард Джеймс Олмос был номинирован на Оскар, его звезда сияла ярче остальных. Думаю, именно это его и ослепило. Мы, выходцы с улиц и бывшие зэки, прекрасно понимали, что на угрозы от банд нельзя закрывать глаза. Продюсеры и Голливуд не всегда полностью понимают, каких людей изображают на экране. Я всегда буду ценить вклад Олмоса в историю Голливуда и его поддержку латиноамериканского сообщества, но в этой ситуации он повел себя слишком легкомысленно. Если бы он изучил историю Шайенна чуть внимательнее, то мог бы рассказать ее честнее, не отказываясь при этом от жестокости и преступлений. Это и стало самой большой проблемой «Американизируй меня». Продюсеры хотели показать подросткам, что не стоит вставать на кривую дорожку, а в итоге осветили ее огромными прожекторами. «Американизируй меня» превратил тюремную калифорнийскую банду, о которой знали только за решеткой, во всемирно известную группировку. Позже Рамон (Мундо) Мендоза рассказал о том, что фильм фактически стал пунктом вербовки для мексиканской молодежи:

– «Американизируй меня» повысил осведомленность общественности об организации, которая стала больше, чем тюремной бандой. Это не ускользнуло от внимания впечатлительных и честолюбивых пацанов. Они начали мечтать вступить в «Эме» так же, как дети из благополучных семей грезят об армии.

Олмос вел себя как ребенок, который играет с гранатой и думает, что это хлопушка. Жестокие последствия его решения не утихали несколько лет. Знакомые мне Южане, которые в то время сидели за решеткой, возненавидели своих братьев, снявшихся в фильме. Многие из этих актеров были наркоманами и нуждались в деньгах на дурь, поэтому и согласились на съемки. Южане молились, чтобы хоть кто-то из незадачливых братьев оказался в тюрьме – это было единственной возможностью прикончить их.

Эта история стара как мир. Олмос получил достаточно предупреждений и знаков – даже полицейские и помощник надзирателя, которые снимались в фильме, говорили ему о возможных проблемах. Но он никого не послушал. «Американизируй меня» начали снимать в тюрьме «Фолсом». Поезд ушел. Я сделал все, что мог.