Глава 18. Прощай, другая жизнь, 1986

Работа в кино стала моим первым шагом в новую жизнь, но в ее старой версии все еще оставался дядя Гилберт. Он вышел из тюрьмы, вернулся на улицы и к старым привычкам. Он собирал долги для одного из самых влиятельных барыг в Долине. Когда Гилберт появлялся на пороге, большинство должников тут же выворачивали карманы, потому что знали о его репутации серьезного парня. Если платить было нечем, у должников забирали лодки и машины, пока они не находили нужную сумму.

Гилберт не боялся играть втемную. Он никогда не повышал голос. Начнешь орать – проиграешь. Иногда он звонил должнику и говорил:

– Завтра ты должен позвонить жене и сказать, что ваш старший сын погиб. Мы пока не знаем, как именно это случится. Ты сам решишь, как он умрет, это ведь тебе придется сообщить жене, что ее ребенка не стало из-за твоих долгов.

Он говорил это так спокойно и по-деловому, что его собеседник тут же переворачивал свою жизнь вверх дном, лишь бы достать деньги.

Но сам Гилберт катился под откос, и я это видел. Он жил в Силмаре, каждый вечер садился на свой «харлей» и приезжал повидаться со мной и Джорджем после работы. Обычно он дожидался нас у моей квартиры с коробкой пиццы в руках.

У Гилберта при себе всегда был нож, кинжал и парочка пушек. Однажды он рассказал, что ограбил алкогольный магазинчик по дороге ко мне ради восьмидесяти баксов, хотя на тот момент у него в кармане лежало тринадцать тысяч. От ограблений он получал такой же кайф, как от наркотиков. Мне это было знакомо. На закате своих бесчинств я не знал, ради чего продолжаю грабить: по привычке или чтобы достать деньжат на дурь.

Гилберт пустился во все тяжкие, совсем как я в тот раз с Дэннисом, и совсем как мой отец, когда он сел за руль того «мустанга». Ты катишься вниз, пока тебя не остановит дерево, копы или пуля.

Я спросил, как у него дела с героином. Он сказал, что париться не о чем.

– Не о чем? А Чьюи ты помнишь?

Чьюи с Темпл-Стрит был нашим героиновым барыгой, когда мне было лет четырнадцать, и однажды знатно нас удивил.

В тот раз Гилберт забрал меня с утра пораньше, и мы поехали на Темпл-Стрит. Когда мы остановились недалеко от дома Чьюи, то увидели на пороге всю его семью. Его матушка стояла у двери в халате и с бигуди в волосах. Дети плакали. Гилберт припарковал тачку.

– Где Чьюи? – спросил он.

Она указала внутрь дома.

– Ох, Гилберт, он снова на этом дерьме.

– Каком дерьме?

– На том самом!

Мы переглянулись и вошли в дом. Внутри все было вверх дном. На полу в кухне валялись кастрюли и осколки разбитой посуды. Из дальней комнаты доносились странные звуки.

Шторы были задернуты, но сквозь них пробивались солнечные лучи, освещая разбросанную повсюду наркоту. Чьюи был наркоманом и барыгой, но у него была полноценная семья, а дома всегда царила чистота. Все соседи знали, чем он занимался, но понимали, что только так он может обеспечивать своих детей. В семье Чьюи не было проблем, они не скандалили и не сходили с ума.

То, что мы увидели в доме, никак не вязалось с Чьюи, которого мы знали. Мы с Гилбертом слышали, как он бормочет и хихикает за дверцей шкафа.

– Чьюи, ты там?

– Гилберт?

– Да, это я, животное ты эдакое.

Сморщенная рука отодвинула полотенце, висящее на дверце. Показался Чьюи: без футболки, сгорбленный, с мачете в руках. Он будто постарел лет на двадцать с тех пор, как мы виделись в последний раз.

– Какого хрена тут происходит? – спросил Гилберт.

– Дерьмо. Я на дерьме! – Чьюи ткнул мачете в сторону комода.

– На каком?

– Том самом!

Гилберт попросил меня раздвинуть шторы.

– Нет, Гилберт. Не надо! Они там.

– Там никого нет, Чьюи. Давай впустим немного света, землячок, и нормально поговорим.

Я раздвинул шторы. Всякого дерьма я повидал за свою жизнь, но перемены в Чьюи стали для меня настоящим шоком.

– Об этом дерьме речь? – я указал на горку какого-то вещества на комоде, похожую на красивый кусок перламутра.

– Да, оно, – кивнул Гилберт.

– Мы тебе поможем, Чьюи. Тебе надо попить.

Чьюи отдал Гилберту мачете и поднялся на ноги. Я в это время сгреб дурь в футболку и спрятал сверток в карман пальто. Рядом внезапно появилась жена Чьюи.

– Он изменился. Я не знаю, что делать, Гилберт.

– Мы вернемся и что-нибудь придумаем.

Мы забрали нашу дозу героина у его жены и отправились обратно в Долину. Когда мы приехали в квартиру Гилберта, я выложил сверток с веществом на кофейный столик. Гилберт удивился.

– Это что еще за хрень? Зачем ты это взял?

– Он сказал, что это и есть то самое дерьмо.

– Хорошо сработал.

– И что нам с этим делать?

– Использовать.

Я отломил от «перламутра» красивый, кристально белый кусочек.

– Хватит?

– Ага.

Дозы оказалось более чем достаточно. Первый кокаин, который я попробовал, оказался чистейшим из всех последующих. Я даже не знал, как он называется, до того дня в 1962 году. Я занюхнул полную ноздрю и тут же подумал, что у меня сердечный приступ.

– Твою мать! – я сорвался с места, вывалился из квартиры Гилберта и побежал по Вайнланд-Стрит. Я понятия не имел, куда бегу, просто знал, что мне надо двигаться, иначе сдохну. Гилберт поймал меня у машины.

– Залезай, быстро.

– Гилберт, я умираю. Что это за хрень?

– Кокаин.

А теперь Гилберт и сам сбывал наркоту. Тогда в моей квартире он рассмеялся и сказал:

– Дэнни, кокаин отличается от героина. Героин – это всего лишь товар. А кокаин помогает мне не спать и толкать больше героина.

В последний раз, когда Гилберт приехал к нам в гости, он бросил свой байк на лужайке моих соседей. Сосед начал было что-то вякать, но быстро заткнулся, увидев лицо Гилберта. Гилберт был заботливым и участливым, но мог поставить кого угодно на место одним взглядом. Как и мой отец, в моменты ярости он словно увеличивался в размерах вдвое.

С собой он принес пиццу и цуккини во фритюре. Еда была обсыпана травой. Он извинился и все равно все съел. Гилберт не мог усидеть на месте, говорил, как гордится мной, и что ему жаль, что он подсадил меня на наркотики и криминал.

– Да похер, Гилберт, – ответил я. – Если бы ты этого не сделал, я бы сейчас сидел дома и смотрел новости. Ты сделал меня тем, кто я есть. Я здесь благодаря своему опыту. Я ничего не стал бы менять.

Он молча кивнул, а потом сказал:

– Мне, наверное, пора домой.

Он был вымотан до предела, а я знал, что до дома ему ехать тридцать миль.

– Может, останешься?

– Не, все нормально. Я люблю тебя, Дэнни.

– И я тебя, землячок.

Мне потребовалось немало времени, чтобы сказать «я люблю тебя» другому мужчине. С Гилбертом это получилось легко.

Он обнял меня и вышел в ночной город. Даже уставший он был похож на звезду кино.

После его ухода Джордж сказал:

– Дэнни, кажется, он заглаживал перед тобой вину.

Но Гилберту не за что было передо мной извиняться.

Несколько дней спустя мой кузен Сол нашел Гилберта в его квартире. Он передознулся. При нем нашли семнадцать штук наличными и двести граммов кокаина и героина. По всему дому валялись пушки. Я приказал Солу избавиться от всего до приезда парамедиков. Я всегда считал, что вся эта хрень не характеризует Гилберта как человека, и не хотел, чтобы она была рядом с ним в день его смерти.

Мы похоронили его через пару дней в Северном Голливуде. Вернувшись домой с церемонии, я разрыдался как ребенок. Я чувствовал себя абсолютно потерянным, словно умерла часть меня. Хотя Гилберт часто сидел в тюрьме, мы никогда не теряли связь. Отношения с ним были самыми главными в моей жизни, а теперь я остался один и должен был продолжать свой путь в одиночку.