Часть третья. Заключенный №

Глава 17. Поезд-беглец, 1985

На одном из собраний я познакомился с приятным татуированным пареньком, который подрабатывал на киносъемках. Это меня заинтриговало. Он рассказал, что одно агентство специализировалось на поиске «брутальных мужиков», таких, как мы, и предлагало им роли в кино. Пацану платили по пятьдесят баксов в день за мизерную работу в массовке. Меня такие бабки более чем устраивали.

Когда я поделился идеей с доктором Дорром, тот аж засиял.

– Это же чудесно, Дэнни. Если ты прославишься, у нас будет отличная реклама.

Я прошел кастинг и легко получил место в массовке и зарплату в пятьдесят долларов в день. Полтинник – это не так много, но в то время даже эти бабки знатно облегчили нам с Нянечкой жизнь. К тому же я быстро просек, что по съемочной площадке шатается немало потенциальных клиентов. Тогда кокаин на съемках был везде – от переговорных до грузовиков, на которых перевозили оборудование. В первые же дни работы на съемочной площадке я встретил кучу наркоманов с жуткими проблемами и понял, что мой опыт может им помочь.

Моей дебютной ролью в телесериале стал (какой сюрприз) подсудимый. Как-то мы с другими чуваками из массовки ждали вызова на площадку и убивали время за болтовней. Какие-то парни начали жаловаться на хреновые стейки, которыми нас кормили на обед. Между тем прямо перед нами стоял буфетный стол, заваленный огромным количеством самой разнообразной жратвы. Любой на площадке мог поесть, когда ему захочется.

Для меня это было дико. Я поверить не мог, что получаю бабло просто за то, что болтаюсь по площадке, ем на халяву, а этот хрен жалуется на какой-то стейк.

– Где еще тебя будут кормить три раза в день и предлагать закуски, даже когда ты не голоден? – спросил я его. – Ты подсудимого играешь, мудак. Иди и сожри бутер с колбасой, раз не нравится.

Спустя месяц, когда я уже вернулся домой, посреди ночи мне позвонили с незнакомого номера. Я очень не хотел отвечать, но вовремя вспомнил, что Джонни Харрис советовал мне помогать нуждающимся.

– Ты должен делать это не ради других, а ради себя, – утверждал Джонни. – Помогая окружающим, ты помогаешь себе.

Трубку я взял. На том конце провода прорезался пацан с собрания, которого восхитил мой рассказ о пути к трезвости. Я даже не помнил, как он выглядит, – в то время я разбрасывался номером телефона направо и налево. Знал только, что паренек – совсем сопляк, лет девятнадцать, не больше. Он звонил с работы, лепетал, что вокруг полно кокаина, и он боится сорваться. Потом попросил меня приехать и помочь ему сдержаться. Я согласился провести с ним сутки и записал адрес.

По дороге я представлял, что найду пацана на каком-нибудь вонючем складе, посажу его в свой грузовичок, и мы будем пить кофе, курить одну за одной и болтать обо всем и ни о чем. Но по адресу оказалась съемочная площадка, заставленная грузовиками и софитами, – снимали фильм «Поезд-беглец».

Я как раз искал пацана, когда ко мне подошел помощник режиссера и подозрительно поинтересовался, чем это я занят. Видимо, он принял меня за члена массовки и уже собирался отчитать за то, что я шатаюсь без дела. Я ответил, что просто ищу друга, и тут он навострил ушки.

– Круто выглядишь, – оценил он. – Не хочешь в массовку?

Я решил прикинуться дурачком.

– Массовку чего?

Он объяснил, что скоро начнутся съемки сцены в тюрьме и для заднего плана нужны актеры с мордами уголовников.

– Сможешь сыграть такого?

Я вспомнил «Соледад», «Фолсом» и «Сан-Квентин».

– Да, можно попробовать.

Мужик сказал, что за работу заплатят восемьдесят баксов наличными – на тридцать больше, чем я уже получал за роль в массовке. Потом он перехватил костюмершу, которая раздавала тюремные робы, и велел меня переодеть. Я как раз стаскивал футболку, когда над съемочной площадкой раздался вопль:

– Джимми Пенья!

Подняв голову, я увидел пожилого белого мужика, несущегося мне навстречу. На середине пути он, видимо, допер, что обознался, но тут же заорал снова:

– Дэнни Трехо!

Я тут же узнал Эдди Банкера, хотя в последний раз видел его лет двадцать назад. Годами позже с ним познакомятся друзья моего сына Гилберта, и вердикт их будет суровым:

– Это что за тип? Такого белого хамла мы еще не встречали.

Но в тот раз он повел себя как настоящий душка.

– Дэнни, а я ведь видел, как ты взял титул среди легковесов в «Сан-Квентине»!

– Эдди Банкер? Черт возьми! Какими судьбами?

Эдди был уголовником со стажем, в Лос-Анджелесе его хорошо знали. Я познакомился с ним в 1962 году – он продал нам с дядей Гилбертом план, как нажиться на крупной игре в покер. Позднее его экранизируют в фильме Дастина Хоффмана «Исправительный срок», а саму картину снимут на основе книги Эдди «Нет зверя опаснее». В те времена Эдди еще не понимал, что художественная ценность его грабительских планов окажется куда выше, чем выгода от их прямой продажи.

Эдди рос проблемным ребенком, воспитывался в детских домах и колониях для несовершеннолетних, но башка у него всегда варила что надо. В тюрьме ему дали прозвище Мозг. В «Сан-Квентине» он был самым юным заключенным своего времени, но это не помешало ему набрать высочайший балл в квалификационном тесте и сразу получить должность секретаря капитана – выше в тюрьме позиции не было. Смотритель занимался политическими проблемами, капитан рулил бытовухой, а его секретарь отвечал за бумажки – в основном вовремя подсовывал их на подпись начальству. Документов было достаточно, львиную долю составляли приказы о переводе заключенных в другие камеры и о смене графиков охраны. Если зэку не нравился его охранник, Эдди мог его заменить. Если заключенный хотел делить камеру с кем-то конкретным, Эдди устраивал и это. О переводах просили, чтобы завести друзей, держать поближе врагов или сидеть вместе с любовником.

Но настоящую славу Эдди снискал за умение составлять апелляционные прошения. В «Фолсоме» сидел крупный дилер по имени Денис Канос. Он попал под облаву, его дело считали безнадежным, шансов не было. Так вышло, что Эдди мотал срок там же, просмотрел его дело и сказал:

– Денис, у тебя есть минимум три выхода.

Главная фишка апелляций – они должны быть написаны на идеальном юридическом языке без грамматических и орфографических ошибок. У Эдди это получалось с полпинка. Он перевернул дело Дениса с ног на голову, и с тех пор все зэки начали платить Эдди за оформление документов. Вот почему Эдди так тесно сошелся с «Черной партизанской семьей», «Арийским братством» и мексиканской мафией.

Эдди попал в «Сан-Квентин» совсем юнцом, поэтому его определили в северный блок, чтобы охрана могла за ним присматривать. Сокамерником Эдди был Кэрил Чесмен, убийца, знаменитый в литературных кругах. Его постоянно навещали журналисты и популярные посетители. Кэрил и Эдди подружились, именно Кэрил посоветовал Эдди заняться писательством. Звезда немого кино Луиза Фазенда, жена продюсера Хола Уоллиса, встретила Эдди, когда работала волонтером в одной из гимназий для мальчиков, и он запал ей в душу. Она подарила ему первую пишущую машинку.

– Я написал сценарий для этого фильма, – рассказал мне Эдди. – Точнее, адаптировал его. А ты что тут забыл?

– Приехал помочь одному пацаненку, но не могу его найти.

– Ты еще занимаешься боксом?

– Тренируюсь, но не выступаю. Но я в форме.

– У нас как раз будет сцена бокса, Эрик Робертс должен драться с другим заключенным. Режиссеру Андрею Кончаловскому нужен тренер для Эрика. Зарплата – триста двадцать баксов в день.

Цифра мне понравилась.

– Эдди, а как сильно нужно избить того парня?

– Не надо никого избивать, Дэнни. Только потренировать.

Эдди попросил меня поработать с грушей, чтобы Андрей увидел, на что я способен. Если как следует бить по туго набитому мешку, звук будет похож на пушечную канонаду. Я устроил груше хорошую встряску и краем глаза наблюдал за реакцией Андрея.

Тот сложил пальцы квадратиком, изображая кадр (так делают все режиссеры), и уставился на меня сквозь него.

– Такого знака банды я еще не видел, – с улыбкой шепнул я Эдди.

Андрей меня даже не услышал, он думал совсем о другом.

– Контраст, – пробормотал он. – Контраст!

Тогда я еще не знал, что Андрей уже нанял актера на эту роль. Парень был высоким, тощим и смазливым, совсем как Эрик. Видимо, в тот момент Андрей понял, что такой дуэт не сработает.

Внезапно он обхватил мое лицо и расцеловал в обе щеки.

– Хочу видеть тебя в кино. Будешь драться с Эриком Робертсом. Поздравляю! Вы с Эриком такие разные. На контрасте и строится кино. Будешь моим дружком! Будешь в фильме, – выдал он с сильным акцентом, развернулся и удалился.

– Поздравляю! – хмыкнул Эдди. – Ты только что ухватил за хвост комету. Ты принят.

– Эй, Эдди, в кино «дружок» ведь значит не то, что в тюряге?

Он рассмеялся.

– Слушай, за триста двадцать баксов Эрик может хоть палками меня избивать. Но если этот старик опять захочет меня поцеловать, я запрошу ставку побольше.

Эдди объяснил, что Андрей – русский аристократ, а они ведут себя именно так.

Когда мы вышли за кофе, я заметил, что настроение у Эдди резко упало.

– Что не так, Эдди? – спросил я.

– Ничего.

– Да брось, я всю эту херню за версту чую.

Эдди понизил голос, и мы будто снова оказались во внутреннем дворе тюрьмы.

– Дэнни, я изначально должен был пробыть здесь неделю. Мне нужно вернуться в Нью-Йорк завтра, но съемки займут еще две недели, – какое-то время он помолчал, а потом решился. – Я на метадоне, землячок, и дозняка осталось только до конца этого дня.

– Эдди, ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь? Я рулю сетью метадоновых клиник. Я могу помочь.

Тут он скис.

– Не шути так, Дэнни. Это серьезное дерьмо.

– Клянусь, я работаю в сети клиник с одним чуваком, его зовут доктор Дорр. Скажи, где ты остановился, и завтра утром я отвезу тебя в наш центр в Глендейле. Устроим тебе временное пребывание.

– Правда? – спросил он. – Лучше не шути так со мной, мексикашка!

На следующее утро я забрал Эдди из его отеля. Доктор Дорр по моей просьбе пришел в клинику раньше, позвонил в клинику в Нью-Йорке и подтвердил участие Эдди в метадоновой программе. Нам тут же прислали его рецепты.

Все разрулилось за один телефонный звонок. Бог продолжал блистательно выполнять свою работу. Если бы я не объявился на съемочной площадке в ту ночь, Эдди бы наверняка вернулся к коксу. А если бы я не ответил на звонок того пацана, то не стал бы актером.

Все время, что я работал над «Поездом-беглецом», я так и не наткнулся на парнишку, который просил меня о помощи. Думаю, он не удержался перед искушением и снова подсел на наркоту.

Когда мы вернулись на площадку, я попросил Эдди привести Эрика за сцену, где висела груша. Я считал, что ему стоит посмотреть на меня в деле – тогда он все поймет. Как только Эрик увидел меня, молотящего грушу, он тут же повернулся к Эдди и выпалил:

– Я тоже так хочу.

Перед съемками драки координатор каскадеров попросил меня продемонстрировать несколько приемов.

– Покажи джеб, – попросил он. Я сделал несколько выпадов.

– Прекрасно, Дэнни. Прямые, четкие удары. Не хотел бы я испытать их на себе, – оценил он. – Но камера не передаст такой красоты.

Он объяснил, что в прошлом ему было трудно работать с профессиональными боксерами. В кино удары должны быть циклическими и замедленными, чтобы камера успела их зафиксировать. Я намотал на ус все, что он сказал.

На площадке я будто снова очутился в разгаре тюремной драки. Вокруг кричали, совсем как в «Сан-Квентине» или «Соледаде», во мне бурлил адреналин. Когда Андрей скомандовал «Мотор!», мир как будто замедлился. Хотя сцена была вполне обычной – двое дерутся, толпа смотрит, – мне казалось, что она про меня. Мне было пофиг, что там вытворял Эрик – я играл свою роль. Двигаясь, я заставлял его следовать за собой именно так, как хотел Андрей. Когда Эрик ударял с левой и открывался на камеру, я перемещался так, чтобы он занял нужную позицию. Процесс приносил огромное удовольствие.

Между дублями сцены ассистент режиссера – тот самый, который спросил, смогу ли я сыграть заключенного, – подошел с моей анкетой в руках.

– Дэнни, твое агентство дало добро на роль!

– Повезло, что я так рано к вам попал, – рассмеялся я.

– Это точно. Я бы просто запихнул тебя на задний план, а теперь тебе будут платить большие деньги.

Такой поворот событий удивил его не меньше, чем меня.

– Но мы всегда можем вернуть тебя на ставку в восемьдесят баксов в день, если захочешь.

– Нет уж, меня все устраивает.

Он рассмеялся и похлопал меня по спине.

Однажды фильмы уже спасли меня, а теперь я и сам участвовал в съемках. В 1966 году в «Фолсоме» меня заперли в карцере. В каждой тюряге новеньких зэков сначала сажали на карантин или в психушку. Когда я прибыл в «Фолсом», то даже во двор не попал. Меня сразу заковали в наручники и отвели в пятый блок, где я дожидался своего распределения. Никто не знал, когда это случится, четко установленных сроков не было.

«Фолсом» был похож на замок Дракулы. Его стены были сделаны из массивных гранитных блоков, летом температура внутри поднималась выше ста десяти градусов по Фаренгейту. Зимой можно было сдохнуть от гипотермии. «Фолсом» был темницей темниц. Мне до сих пор снятся кошмары о пятом блоке.

Меня посадили в комнатушку метр на метр. В стальной двери была прорезь – единственное окно во внешний мир. Я не общался ни с кем, кроме охраны. Они передавали еду дважды в день, и она, кстати, была что надо, в отличие от обычной тюремной баланды. Чтобы не сойти с ума, я отжимался, приседал и разыгрывал по ролям фильмы, которые успел посмотреть. Я постоянно возвращался к двум картинам – к «Горбуну из Нотр-Дама» с Чарльзом Лафтоном и «Волшебнику страны Оз». Каждый день я отыгрывал сцены из каждого. Помнил я на удивление много. Наш мозг запоминает все, что мы видим и слышим, и хранит информацию до тех пор, пока она не понадобится. Эти воспоминания дарили мне свободу. Каждый раз, когда охранники орали: «Заткнись нахер, Трехо!», я вопил в ответ: «Воду, она дала мне воду!», цитируя Горбуна.

Я отыгрывал сцену, в которой Дороти, Железный Дровосек, Пугало и Трусливый Лев пересекают маковое поле. Когда я впервые посмотрел «Волшебника страны Оз», это поле показалось мне бесконечным. Только начав работать в киноиндустрии, я понял, что оно было нарисованным. Потом я изображал, как они впервые видят Изумрудный город, и сам буквально видел его красивые, ярко-зеленые башенки, блестящие вдалеке. Повторяя за Дороти, я говорил:

– Вот и Изумрудный город. Красивый, правда? Этот волшебник наверняка добрый, раз живет в таком прекрасном месте.

Актерское мастерство было мне знакомо. Все детство я играл, чтобы выжить. Я притворялся, что мне нестрашно, когда у меня поджилки тряслись. Строил из себя крутого парня, когда грабил. В «Фолсоме» я актерствовал, чтобы не сойти с ума. Мне нужно было двигаться, говорить вслух, слышать свой собственный голос.

– Ах ты, крыса, посмотри, что ты наделала! Я таю, таю!

Зэки скоро узнали, чем я занимаюсь в одиночке. Слухи дошли до Джоуи Абусто, с которым я сидел в «Джеймстауне» и занимался боксом (он был отличным бойцом и великолепным тренером). Когда он узнал, как я схожу с ума в карцере, то испугался за мое психическое здоровье и подал прошение о моем освобождении.

Занявшись актерским мастерством ради удовольствия, я полюбил его всем сердцем. Оно стало моим новым наркотиком.

Чек за съемки в «Поезде-беглеце» оказался таким огромным, что я даже испугался – вдруг в банке ошиблись? Меня успокоил Эдди. Он объяснил, что нам доплачивали за сверхурочную работу, бонусом шли штрафы за обеды – их назначали, если актеров не кормили дольше шести часов. Мне это казалось безумием. Никогда в жизни я не получал столько денег. Хотелось плакать.

Мир кино становился все лучше и лучше.

Как-то между дублями я стоял на аллее у склада, где шли съемки, и курил. Тут к площадке подкатил пацан на разбитом «датсуне». Он вытащил из багажника чемоданчик и зашел внутрь. Мне стало интересно, и я пошел за ним. На площадке паренек открыл чемодан и начал раздавать котлеты наличных актерам, каскадерам и членам съемочной группы. В 80-х размер суточных напрямую зависел от того, кем ты работал. Звезды типа Джона Войта и Эрика Робертса получали огромные деньги. Преступника во мне это восхищало.

На следующей неделе я занял то же место в тот же день недели. Чувак прибыл как по расписанию. Рядом со мной возник Эдди и тоже зажег сигарету.

– Чем занят?

– Курю, как и ты.

– И все?

– Эдди, ты понимаешь, какие бабки возит этот чувак? Он совсем один на темной парковке. Мужик, да я мог бы ограбить его как ребенка.

– Соблазнительно, – ответил Эдди. – Но ты совершишь огромную глупость. Ты не представляешь, сколько можешь заработать в этом бизнесе. Даже если у пацана при себе штук шестьдесят, это мелочь по сравнению с тем, что тебе перепадет, если не упустишь свой шанс.

Эдди верил в меня больше, чем я сам. Его поддержка убедила меня, что я добьюсь успеха в киноиндустрии. Эдди затушил сигарету и вернулся внутрь, но на полпути остановился.

– Но, если ты все же положил глаз на этот чемоданчик, я хочу долю.

И он рассмеялся своим глубоким, утробным смехом.

Таким он был, Эдди Банкер. Легендарный мужик, без базара.

* * *

После «Поезда-беглеца» я по-настоящему загорелся работой в кино. Координатор каскадеров был так доволен моей работой, что нанял меня на следующий проект. Я должен был играть на заднем плане и выполнять трюки, так что ставка оказалась неплохой.

В своем третьем фильме «Исправительная колония III» я наконец-то сыграл персонажа с именем – злодея Си Веера. Продюсер и режиссер Джама Фанака разрешил мне играть в массовке в перерывах между сценами.

Во время съемок ко мне в гости приехал Джордж Перри из Сан-Хосе. Он поссорился со своей дочерью Лизой, уехал из города, чтобы развеяться, и планировал перекантоваться у меня. В день его приезда я перехватил Джама Фанака на площадке и рассказал, что у меня на примете есть отличный дружбан, который сыграет первоклассного гангстера-зэка.

В первый рабочий день я взял Джорджа с собой на съемки, потому что был уверен – он всем понравится. Когда мы познакомились, Джордж был и сутенером, и барыгой. Потом он женился, бросил старые привычки, но одеваться, как «папик», не перестал. Джордж регулярно делал маникюр и тщательно подбирал наряды. Торопить его при этом было нельзя. Каждый день он тщательно раскладывал одежду и туфли на кровати, чтобы создать идеальный образ.

Мы как раз шли по парковке к съемочной площадке, когда рядом притормозил здоровый синий «роллс-ройс». Увидев машину, Джордж громко спросил:

– И кто тут папочка?

За рулем оказался Джама.

– Джама, вот чувачок, о котором я говорил! – сказал я.

Джама окинул Джорджа во всем его великолепии быстрым взглядом и с улыбкой сказал:

– Поздравляю, ты в кино!

Джордж его не услышал:

– Что он сказал?

– Что ты в кино, землячок.

Джордж был в восторге, как и я. Пресытиться легко, но для нас с ним это было большим событием. Мы привыкли совсем к другому миру.

Мы с Джорджем часто выбирались вместе за кофе или покурить у склада, в котором проходили съемки. Однажды рядом припарковался большой черный лимузин, из него вышел какой-то юнец-итальянец в дорогом костюме.

– Почему мне кажется, что вам, ребятки, тут не место? – спросил он.

– Так и есть, – ответили мы, и он рассмеялся. Оказалось, это был Энтони Гамбино, сын мафиози. Он приехал на встречу с Леоном Айзеком Кеннеди, звездой фильма. Видимо, Энтони вложился в проект. Мы вызвались его проводить. Когда мы зашли, навстречу вышел Леон. Он поприветствовал Энтони, но попытался остановить меня и Джорджа.

– Эй! – одернул его Энтони. – Они работают на меня!

Не знаю, шутил он или просто старался показаться крутым, но после этого Леон и все остальные стали бояться нас с Джорджем до чертиков.

В конце каждого дня нам платили наличными. В день выходило по 120 баксов, но мы регулярно перерабатывали, так что получалось больше. Обычно съемки заканчивались около двух-трех ночи, а потом мы уезжали обратно ко мне. После одного особенно тяжелого дня Джордж возился на пассажирском сиденье со своими ботинками. Он был каким-то нервным.

– Все нормально, Джордж? – спросил я.

Он посмотрел на меня диким взглядом и помахал перед моим носом котлетой наличных.

– Дэнни, мне бы прикупить носки побольше.

Джордж до сих пор хранил деньги в носках. От старых тюремных привычек так просто не избавиться.

На тех съемках я познакомился с Мэйв. Впервые я увидел ее на собрании АА, и она поразила меня в самое сердце. Пришел-то я туда с парнем, которому она тоже нравилась, но как только увидел ее, сразу подумал: «В жопу все, она должна быть моей». Я тут же подошел к ней и сказал:

– Позвони матушке и скажи, что о тебе будут заботиться до конца жизни.

Она посмотрела на меня как на психа.

Дружок, который привез ее на встречу, уехал один, так что я подкинул ее домой на мотоцикле. Устраиваясь позади меня, она предупредила:

– Ничего не будет, имей в виду.

Она совсем недавно встала на путь трезвости, я это ценил, поэтому особо не навязывался. К тому же я сам сделал первый шаг и теперь имел полное право вести себя так, словно мне все равно. Однажды после собрания Мэйв выцепила меня и спросила, почему это я от нее отстал. Она была готова к отношениям. Мы никуда не торопились, ходили на настоящие свидания, влюблялись друг в друга. Но иногда наша любовь чем-то напоминала поле битвы.

«Позвони матушке и скажи, что о тебе будут заботиться до конца жизни»? Да я, кажется, совсем потерял голову. Тогда я этого не понимал, но, по сути, я предложил ей стать своей пленницей. Так делали все мужчины в моем окружении. Мой друг ДиДжей Беннет однажды сказал:

– Мой старик был зеленым беретом, а матушка – той, кем он хотел ее видеть.

Я всегда смеюсь, вспоминая эту фразу, но этот смех доносится с очень темной стороны моей души. Ничто так точно не описывает мир, в котором мы все выросли.

Где-то через две недели после того, как мы с Мэйв сошлись, она начала забирать малыша Дэнни от Нянечки каждый раз, когда шла ко мне. У нее не было водительских прав, но тачкой она управляла лучше любого дальнобойщика. Мэйв знала, что Диана отбывает срок, и считала, что Нянечка слишком уж балует малыша Дэнни.

Однажды Мэйв сказала моему сыну:

– Давай соберем игрушки, а потом поедем к Нянечке.

– Конни никогда не заставляла меня убирать игрушки, – насупился малыш Дэнни. Конни была моей бывшей девушкой.

– Поэтому ее здесь больше нет, – припечатала Мэйв.

Мне нравилось, как она обращается с Дэнни. Я никогда особо не думал о том, каким отцом хочу быть, но точно знал, каким стать не хочу. Знал, что не буду навязывать сыну свои долбанутые ценности – особенно принцип «одна баба дома, три на улице». Мне не было дело до того, кем станет мой сын – главой мексиканской мафии или сенатором штата. Я хотел, чтобы он чувствовал себя любимым, несмотря ни на что.

В то время Мэйв жила с соседкой, и меня это устраивало. Наши отношения постепенно становились серьезными, но я все еще не был готов отказаться от холостяцкой жизни.

Когда съемки «Исправительной колонии III» закончились, я взял малыша Дэнни на прогулку по бульвару. Джордж шел позади нас, и когда я повернулся, чтобы его поторопить, то увидел в его глазах слезы.

– Что не так, Джордж? – спросил я.

Он ответил, что увидел, как малыш Дэнни цепляется за шлевку моих штанов, и у него перехватило дыхание.

– Надо вернуться в Сан-Хосе и наладить отношения с Лизой.

– Рад, что моя консультация пошла тебе на пользу.

Мы посмеялись.