Глава 15. Ссора с Гилбертом, 1982

Гилберт недолго оставался чистым. До меня дошли слухи, что он снова начал употреблять, а я прекрасно знал своего дядю. Если он снова подсел, значит, и барыжить начал.

Я предупреждал Гилберта, что он больше не сможет работать в реабилитационном центре, если начнет долбить наркоту.

– Тебе придется уйти, старичок, – сообщил я ему, когда мы встретились в Реседе.

– За что это?

– Ты на наркоте.

Он аж вскинулся.

– Нет, это неправда! Да и кого это волнует?

– Пациентам опасно находиться рядом с тобой. Тебе придется уйти.

Его лицо стало безумным, в руке откуда-то появился нож. Он не понимал, что творит.

– Зарежешь меня, мудак? – спросил я. – Меня?

– Ублюдок, да я нюхал кокс, когда ты еще под стол пешком ходил.

– Пошел ты. Зарежешь меня, и я все равно до тебя доберусь. Лучше сразу засунь этот нож себе в задницу.

Тут Гилберт взглянул на свои руки так, словно видел их впервые.

– Я не хотел, Дэнни! Не знаю, как так вышло. Это случайность!

Никогда не видел его таким испуганным. Я схватил его в охапку и прижал к себе.

– Я люблю тебя, Гилберт. Если тебе нужна помощь, то мы можем помочь. Не отказывайся.

– Я уйду, Дэнни, – он не мог смотреть мне в глаза. – Мне надо валить.

– Останься, – взмолился я. – Мы поможем тебе.

Гилберт был и оставался единственным моим героем. Если бы он не взял меня под свое крыло, когда я был совсем мелким, я бы превратился в клубок одиночества и депрессии и однажды сдох бы от передоза.

Чем бы Гилберт ни занимался, он всегда находил время для меня. Я нуждался во внимании, как в воздухе. Рядом с ним я чувствовал себя всесильным. Когда я попал в передрягу в «Фолсоме» и отправился в карцер, Гилберт сказал:

– Дэнни, они могут избивать нас кулаками и дубинками, но сожрать все равно не смогут.

Эти слова глубоко засели во мне. Пусть мы и проигрывали время от времени, но никогда не сдавались.

Я так сильно любил Гилберта, что всеми правдами и неправдами хотел удержать его на плаву. Я знал, что это возможно, я вытаскивал со дна наркоманов и похлеще. Гилберту оставалось только принять мою помощь.

Но он не смог.

– Мне надо валить.

Ему было так стыдно, что он отказался от помощи. Он считал себя смертельно больным пациентом, которого уже не спасти.

Когда он ушел, я заперся в туалете и сделал несколько глубоких вздохов. Я не знал, что делать – заплакать или обосраться. Я никогда ничего подобного не испытывал. Мы с Гилбертом никогда до этого не ссорились. С самого детства он был моей путеводной звездой. Мы редко разлучались, когда я был ребенком: вместе боксировали, рыбачили, курили травку. Я был мальчиком, который нуждался в отцовской фигуре, и Гилберт стал ею ради меня.

А теперь он слился. Мы прикрывали спины друг друга так долго, но теперь наши дорожки разошлись. Я все еще искренне его любил, но не мог тягаться с его зависимостью.

Через неделю Гилберт совершил очередное преступление и вернулся в «Фолсом».

Глава 16. Малыш Дэнни, 1983

Диана оказалась хорошей матерью и всегда поддерживала порядок в доме. Ей нравилось менять подгузники и быть мамой. Она постоянно стирала детские одежки и стерилизовала бутылочки малыша.

Малыш Дэнни был красивым ребенком, просто куколкой. Мне он казался самым милым созданием на свете. Возможно, Бог специально делает детей такими прекрасными – так легче выжить.

Мы все еще жили раздельно. Я приходил и уходил, когда хотел, – в общем, вел двойную жизнь. Я одновременно был и семейным человеком, и холостяком, который охотился на цыпочек. Я считал, что если выделяю деньги на ребенка, то имею полное право считаться его родителем.

После декрета Диана вернулась на новую работу. Я был занят открытием новых офисов «Западной тихоокеанской медицинской корпорации» и реабилитационной программой. Так как днем мы оба работали, за малышом Дэнни следила старушка, которую мы называли «Нянечкой», – она жила по соседству с Дианой. Нянечка потеряла мужа, ее дети давно выросли, так что она была благодарна нам за возможность потискать малыша.

Весь следующий год я пытался понять, почему каждый раз, затевая совместную жизнь с женщиной, я чувствую себя в ловушке и гоняю по кругу одни и те же мысли: «Что я пропускаю? Что происходит там, в большом мире?».

Пока мы жили с Дианой, я был уверен, что способен на стабильную личную жизнь, что у меня хватит сил создать свою собственную маленькую семью. Но свобода каждый раз оказывалась слишком привлекательной. Я как был, так и остался эгоистом. У меня были два идеальных мира: маленькая семья и холостяцкая берлога у пляжа.

Жизнь сама задала мне направление. Диана переехала в квартиру в Лос-Фелиц, поближе к работе. Однажды я заехал навестить малыша Дэнни и увидел на журнальном столике наркотики, а на диване – ее нового хахаля. Я уже несколько недель подозревал, что дело нечисто, а тут своими глазами увидел полный набор: иголки, дозу и ложки.

Я схватил мужика за горло, вытащил его на балкон и перегнул через перила. Был бы я пьяным, он бы уже летел вниз, но трезвость уберегла меня от чудовищной ошибки.

– Увижу тебя здесь еще раз, урою, – пригрозил я.

Вернувшись в квартиру, я сразу же подхватил малыша Дэнни на руки. Диана плакала.

– Подойдешь к ребенку хоть раз, убью, – пообещал я.

В тот момент я говорил серьезно, но только потом осознал, что один в один повторил слова своего отца, которые он швырнул матери, забирая меня от нее. Потом я вынес малыша Дэнни из квартиры. Все это время он спал. Я положил его на заднее сиденье своей машины и поехал по Голливуду. Было поздно, и я не знал, что делать дальше. Работать я начинал с раннего утра. Нужно было найти для ребенка сиделку, которой я могу доверять. В крайнем случае – попросить одну из моих девушек присмотреть за ним, пока я пашу.

Я был молод, незрел и в каком-то смысле имел на это полное право. На воспитание детей я смотрел с точки зрения зэка – делай, что должен, и будь что будет.

Я кружил по Санта-Монике в поисках знакомых, но никого не встретил. Потом направился на запад, на Огайо-Стрит, но и парковка перед знакомой церковью оказалась пуста. Тогда я решил поискать проституток, которые уже прошли реабилитацию. Им я доверял и был готов заплатить, чтобы они посидели с малышом Дэнни. Но и тут мне не повезло – на бульваре Сансет не было ни души. Я повернул на восток и остановился у знакомого стрип-клуба. Он оказался закрыт. Я впал в отчаяние. Никогда я так не нуждался в помощи, но все друзья и знакомые как сквозь землю провалились.

Я посмотрел на малыша Дэнни, свернувшегося под одеяльцем на заднем сиденье машины, и чуть не сошел с ума от тревоги. И тут я вспомнил про Нянечку.

Она открыла дверь в цветастом халате, увидела малыша Дэнни и тут же заворковала:

– Мой малыш! Мой мальчик!

Я рассказал ей, что Диана подсела на наркотики.

– Знаю, – ответила она. – Я тоже заметила.

– Слушайте, мне просто надо уладить дела. Не знаю, сколько времени это займет, но я не знал, куда еще податься. Мне завтра на работу, и я понятия не имею, что делать.

Она улыбнулась.

– Оставляй его у меня. Я присмотрю за ним столько, сколько понадобится. Я люблю этого малыша.

Тут Дэнни проснулся, увидел Нянечку и пролепетал:

– Хоцю макароны с сыйом, макайоны, Няня.

– Заходите, – старушка тут же понеслась на кухню и начала готовить макароны с сыром для малыша Дэнни. Она была самой настоящей святой. Я пообещал вернуться утром.

– Все будет хорошо. Я пригляжу за ним. Он и мой малыш тоже.

Всю дорогу до дома я благодарил Бога за то, что он послал мне Нянечку.

Диана очень быстро оказалась в тюрьме за наркоту, но мы с Нянечкой успели все уладить. Как было принято в разведенных парах того времени, я стал «субботним папой». Всю неделю я работал, а на выходных забирал малыша Дэнни к себе, и мы гуляли с моим другом Джорджем Перри. Джордж был старым сутенером из Сан-Франциско, мы познакомились на одном из собраний, а в итоге стали лучшими друзьями. В 1935 году он сидел в «Сан-Квентине», та отсидка стала его первой из шести. Нам не нужно было вести светские беседы о погоде, мы понимали друг друга с полуслова. Он стал моей опорой. Многие годы я нуждался в таком друге, как он. На выходных я, Джордж и малыш Дэнни становились настоящей семьей.

Малыш Дэнни отмачивал уморительные корки во время прогулок по пляжу. Заметив симпатичных дам, он строил им глазки и лепетал:

– Мы тут только с папой. Мамочка ушла.

И девушки тут же таяли, как масло на сковородке.

Джордж тоже его обожал.

– Это ты его научил подкатывать, Дэнни?

– Не-а.

– Он гений.

С божьей помощью дела постепенно наладились. Я помогал Нянечке деньгами, а она помогала мне с сыном. Она прекрасно влияла на малыша Дэнни. Когда я забрал его на выходные в очередной раз, он важно сказал:

– Папочка, дела. Мне надо сделать дела по дому.

Я разрешил ему забрать газеты из почтового ящика и дал за это десять баксов. Когда мы с Джорджем отвезли его к Нянечке на следующее утро, малыш Дэнни сунул купюру в карман ее халата. Джордж чуть не расплакался от увиденного. Он был железобетонным бывшим зэком, но этот нежный и щедрый жест растрогал даже его.

Кое-как жизнь пришла в норму. Работа в реабилитационных центрах была стабильной и приносила доход, я стал подрабатывать на «Пляже мускулов», плюс мне предложили работу консьержем в моем жилом комплексе, а за это избавили от арендной платы. (У хозяев были проблемы с должниками, и они понимали, что если собирать пени буду я, дела наладятся). По выходным мы с малышом Дэнни и Джорджем гуляли по пляжу. Я купил ему трехколесный мотоцикл на батарейках. На прогулках он катился на нем между нами, и мы играли в его любимую игру. Он останавливался и с преувеличенной усталостью лепетал:

– Шина сдулась.

Мы с Джорджем тут же изображали бурную деятельность по замене колеса. Через пару кварталов ситуация повторялась. Однажды на закате воскресного вечера, когда небо на горизонте уже стало кроваво-красным, малыш Дэнни в миллионный раз притормозил и вздохнул, как старик.

– Опять шина? – спросил Джордж и присел рядом с ним. Я смотрел, как он «меняет колесо» для моего сына, и мечтал, чтобы этот день длился вечно.