Глава десятая
Где есть жизнь, там есть и надежда
По утрам под звон колокола нас выводили на перекличку. 18 января 1945 года колокол разбудил нас в 3 часа ночи. После переклички нам объявили, что сегодня мы не идем на работу, а пешком отправляемся в Германию…
Мы шли по снегу целую вечность под звуки выстрелов, которые обрывали одну жизнь за другой.
Нацисты терпели одно поражение за другим. Русская армия приближалась и находилась всего в двадцати километрах от Аушвица. Руководство лагеря запаниковало: ведь все, что здесь с нами творили, могло раскрыться. Поэтому было принято решение эвакуировать лагерь со всеми его подразделениями, а крематории взорвать. Заключенных предполагалось перевести в другие лагеря, расположенные на территории самой Германии. Эта акция известна сегодня как «Марш смерти из Аушвица», во время которого погибло около пятнадцати тысяч заключенных. Одни замерзали насмерть. Многие просто падали в изнеможении, и нацисты сразу же стреляли им в рот. Мы шли по снегу целую вечность под звуки выстрелов, которые обрывали одну жизнь за другой.
Это было самое тяжкое испытание в моей жизни. Температура опустилась ниже минус 20 градусов. Три дня мы шли без пищи и воды. Но у меня все-таки был Курт… Мы добрались до города Гливице, где нас разместили на втором этаже заброшенного здания. И вот тут-то Курт сказал, что больше не может сделать ни шага…
Он сказал: «Эдди, я не пойду дальше». И на меня накатило отчаяние. Я не хотел, я просто не мог увидеть, как застрелят моего самого лучшего в мире друга! И начал лихорадочно искать место, где можно спрятаться.
На нижнем этаже, в душевой, я заметил в потолке люк. Отыскав лестницу, заглянул в него в надежде обнаружить пространство, которое может послужить укрытием. И вздрогнув от неожиданности и испуга, увидел, что там уже прячутся три человека! Причем они испугались гораздо больше, чем я, приняв меня за нациста. Я сообщил о своем открытии Курту, и он к ним присоединился. Снаружи я прикрыл убежище большим куском дерева, который нашел поблизости. Конечно, перед этим я обнял Курта и попрощался с ним. Если у него теперь появилось хоть полшанса выжить, я был готов вновь присоединиться к «Маршу смерти». Мне и самому очень хотелось выжить. Хотя бы для того, чтобы, возможно, когда-нибудь встретиться с Куртом снова…
НАКОНЕЦ МЫ ДОБРАЛИСЬ ДО СТАНЦИИ, и нас стали грузить в поезд до Бухенвальда – по 30 человек в открытый вагон. Холод стоял жуткий. К счастью, в нашем вагоне оказался портной – и он придумал, как нам не замерзнуть насмерть. Велел всем снять свои куртки и соорудил из них огромное одеяло. Так мы и лежали под ним, словно мертвецы, высунув лишь головы, в течение четырех или пяти дней дороги до Бухенвальда. Благодаря этому гениальному изобретению мы смогли сберечь тепло и выжить.
Пока мы ехали, часто падал снег. На одеяле образовался почти полуметровый сугроб, и, если хотелось пить, достаточно было протянуть руку и взять горсть снега. А еды не давали. Но на территории Чехословакии к поезду иногда подбегали женщины и бросали нам хлеб. Одна буханка на 30 человек, конечно, немного, но все же гораздо лучше, чем ничего. И это было еще одним подтверждением того, что хорошие люди в мире не перевелись! И вселяло надежду, которая является топливом не только для души, но и для тела.
Самая совершенная машина из когда-либо созданных – человеческое тело – не может работать без поддержки человеческого духа. Можно протянуть несколько недель без еды, несколько дней без воды, но как прожить без надежды, веры в людей, без дружбы и взаимопомощи? Никак! Без них человек очень быстро сломается и погибнет. Если бы не то одеяло, мы бы вошли в число тех, кто не доехал до Бухенвальда живым.
В других вагонах было полно замерзших мертвых тел. Я убедился в этом воочию, потому что по прибытии в Бухенвальд мне приказали их выгружать и отвозить в крематорий. На тележке, которая представляла собой большой деревянный ящик на автомобильных колесах. Я загружал в тележку по десять тел и тащил ее к крематорию. И так раз за разом. И вдруг, когда я схватил за ноги очередного мертвеца, он резко сел и заговорил. У меня чуть сердце не остановилось! Он сказал мне по-французски: «Прошу вас, достаньте фотографию из моего кармана… Я женился три недели назад, моя жена не еврейка. Расскажите ей, что случилось». Я заплакал. Слов у меня не было. Он был совсем молодой, не старше двадцати лет, и умер, когда я его еще не вытащил из вагона. Я взял фотографию…
ТАК Я ВЕРНУЛСЯ В БУХЕНВАЛЬД – свой первый лагерь, куда меня отправили в 1938 году, когда весь этот кошмар начал набирать силу. Нацисты загнали нас в огромный ангар, а сами стали думать, что делать дальше. Я понял, что отсюда никуда не денешься – считай я уже покойник. Нацисты сходили с ума и становились все более жестокими по мере того, как приближалось полное поражение Германии в войне. Так, один гауптшарфюрер СС, получивший прозвище «бухенвальдский палач» за особо изощренные пытки и умерщвление заключенных, распинал священников вверх ногами, сжигал заключенных белым фосфором, подвешивал на деревьях, как это делали в Средневековье.
На третью ночь моего пребывания в лагере в ангар зашел эсэсовец и крикнул: «Инструментальщики среди вас есть?»
Немного поколебавшись, я поднял руку.
Никакого другого шанса у меня не было. Бухенвальд означал для меня верную смерть. Может, это возможность попасть в другое место? Так и вышло: меня перевели в Зонненберг – лагерь всего на двести человек, находившийся неподалеку от Шварцвальда. Мне снова улыбнулась удача! Следующие четыре месяца было намного легче. Я попал в специализированный механический цех компании «Аума» в двадцати километрах от лагеря. Каждое утро меня отвозил туда водитель, и я с шести утра до шести вечера работал за станком на подземном заводе, морозы мне были больше не страшны. Конечно, я оставался узником: меня приковывали к станку пятнадцатиметровой цепью – именно такая требовалась длина, чтобы я мог вокруг него передвигаться. И опять-таки на шее у меня висела табличка с уже знакомым напоминанием: если я семь раз допущу брак, меня повесят.
Меня приковывали к станку пятнадцатиметровой цепью – именно такая требовалась длина, чтобы я мог вокруг него передвигаться.
В мои обязанности входила подгонка довольно сложных деталей, что требовало абсолютной точности. Ошибешься на долю миллиметра – и деталь испорчена. Так что я должен был быть очень-очень внимателен и осторожен в течение всех двенадцати часов.
На соседних станках работали другие заключенные: мой сосед стоял достаточно близко, и мы могли бы общаться, но он говорил только по-русски, поэтому общения не получилось. Волей-неволей мне приходилось контактировать только с охранником, который приковывал меня цепью к станку, а по вечерам отвозил обратно в концлагерь. Вообще-то он должен был проверять меня каждые три часа, приносить пайку хлеба и отпускать в туалет, но он сильно пил и часто подолгу не появлялся. Один раз мне «приспичило», и я не знал, что делать. Недолго думая я снял заднюю панель станка и из запасной ветоши соорудил в нем нечто вроде уборной, чтобы помочиться, а потом поставил панель на место. Если бы охранник застукал меня, то за такое дело я поплатился бы жизнью. Но уж если бы пришлось умирать, я предпочел бы умереть с достоинством.
Вечно пьяный охранник был невероятно раздражителен, даже для эсэсовца. Иногда он избивал меня без всякой причины – просто потому, что день не задался или он хватил лишнего. Когда мы возвращались в лагерь, он с угрозой в голосе вразумлял меня: «Смотри… Об этом никому ни слова. Если что-то ляпнешь, прострелю тебе спину и скажу всем, что ты пытался бежать. Сам знаешь, кому больше поверят – мне или мертвому еврею». Под «этим» подразумевались его пьянство и побои.
Однажды он сказал, что меня хочет видеть один из руководителей завода. «Ну все, – решил я. – Наверное, семь раз допустил брак, и меня поведут на виселицу». Я повернулся к русскому за соседним станком и объяснил ему жестами, что он может забрать мой хлеб. И сказал, хотя он вряд ли меня понял: «Там, куда я иду, хлеб не нужен».
Фамилия человека в медицинском халате и с совершенно седой головой, перед которым я предстал, была Гох. Мне подумалось, что он чуть ли не вдвое старше моего отца. Я стоял понурясь, ожидая, что вот сейчас он на меня накричит и меня поведут на виселицу. Ничего подобного! Он говорил очень мягко. Спросил, не сын ли я Исидора, и, услышав мой ответ, разрыдался. Оказалось, что во время Первой мировой войны они вместе с отцом были в плену. Он был взволновал и твердил, что очень сожалеет о происходящем, но у него слишком мало возможностей что-то сделать. «Эдди, извини, – говорил этот седой человек, – я не могу помочь тебе сбежать. Но на работе ты каждый день будешь получать дополнительную порцию еды. Увы, это все, что в моих силах. И пожалуйста, уничтожай то, что не сможешь съесть».
И действительно, после этого разговора в отделении для инструментов моего станка я ежедневно, в начале смены, находил еду: хлеб, молочную кашу, а иногда даже салями. Это было как нельзя кстати, ведь к тому моменту мы, выжившие заключенные, превратились в ходячие скелеты. Пищеварительная система настолько пострадала от голода и некачественной пищи, что есть было очень трудно. С кашей я все-таки справлялся, хотя приходилось нести ее в туалет и разбавлять водой, чтобы переварить, – молоко было слишком жирным. К салями я вообще не прикасался – она бы меня просто убила. Отдавать ее другим заключенным тоже было нельзя – ведь так я мог подставить друга моего отца. Приходилось от нее избавляться, измельчая с помощью станка. Из-за голода мы разучились есть! Но опять-таки – проявленная Гохом доброта помогала не сдаваться.
Разумеется, одна лишь доброта не могла восстановить мое здоровье – я был тогда очень слаб, но она показала, что не все ненавидят нас, евреев. А это было очень важно! Я смог сказать самому себе: «Эдди, не сдавайся! Если ты решишь, что жизнь больше не имеет смысла, ты долго не протянешь». Где есть жизнь, там есть и надежда. А где надежда, там и жизнь…
Через четыре месяца русские были уже совсем близко. Ночью над лагерями стали летать английские и американские самолеты, начались бомбардировки. Мы слышали взрывы даже на заводе, глубоко под землей. Однажды вечером бомба упала прямо на завод. Взрывная волна дошла до этажа, где я работал, свалив меня на пол. Неподалеку разгорался огонь, охранники носились по зданию с криками: «Бегите! Бегите!» Но как я мог убежать – ведь я был на цепи! Наконец мне удалось докричаться до одного из охранников, и он прибежал, чтобы отцепить меня от станка. Когда мы выбрались на поверхность, он вдруг понял, что я не просто пленный, а еврей. В какую же ярость он пришел из-за того, что рискнул своей жизнью ради моего спасения! Он так сильно ударил меня рукояткой пистолета, что рассек лицо. И снова головные боли не отпускали меня несколько недель.
Он вдруг понял, что я не просто пленный, а еврей. В какую же ярость он пришел из-за того, что рискнул своей жизнью ради моего спасения!
Лицо мне зашили и вернули к работе в другой части завода, которая находилась еще глубже под землей. Я оказался на сборочной линии коробок передач. Нацистам они были очень нужны для всех видов машин – не только легковых и грузовых, но и для танков, артиллерии. Не знаю, куда эти коробки отправляли в таких количествах, но было ясно: это агония – Германия проиграла войну.
Через две недели после начала бомбардировок нас снова решили эвакуировать. Но на этот раз у нацистов не было вообще никакого плана. Они просто бежали от русских, но вскоре настолько приблизились к американцам, что вынуждены были повернуть назад. В итоге мы крюками и зигзагами прошли почти 300 километров.
МЫ ДЕНЬ ОТО ДНЯ СЛАБЕЛИ, а нацисты впадали во все большее отчаяние. Нацистам тоже хотелось сбежать – каждую ночь некоторые охранники ускользали в темноту, бросая свои посты.
Мы шли по одной из широких немецких дорог с дренажными канавами по обе стороны. Под дорогой эти канавы часто соединялись трубами – по ним вода стекала с одной стороны дороги на другую. И я увидел свой шанс сбежать. Однако для этого требовалось некоторое оснащение…
Дело в том, что по дороге я наткнулся на несколько деревянных бочек из-под квашеных огурцов с большими и прочными крышками. Две такие крышки я взял с собой. Другие заключенные решили, что я свихнулся. Что это за сумасшедший немецкий еврей, который, и без того еле волоча ноги, тащит два больших бесполезных куска дерева? Когда мы останавливались передохнуть, я садился на крышки, чтобы охранники их не заметили. Однажды поздним вечером мы наткнулись в поле на брошенного коня. Бедняга был совсем тощим, даже худее меня! Тем не менее начальник колонны решил, что это удачная возможность неплохо поужинать. Он объявил, что здесь мы переночуем и наедимся горячего супа. В предвкушении еды все охранники и заключенные сбились в одну кучу.
Другие заключенные решили, что я свихнулся.
«Сейчас или никогда!» – подумал я.
Когда стало совсем темно, я сбежал с дороги и прыгнул в канаву, а потом залез в дренажную трубу под дорогой. Крышки были при мне. Я оказался в холодной воде, которая текла так быстро, что я почти сразу потерял обувь. Однако я настолько устал и замерз, что глаза мои стали смыкаться сами собой. Почувствовав, что не в силах бороться со сном, я пристроил крышки по обе стороны от себя и позволил себе забыться.
Не знаю, как долго я спал. Но, проснувшись, обнаружил, что обе мои крышки снаружи изрешечены пулями. Тридцать восемь в правой и десять в левой. Оснащение не подвело! Без него мое мертвое тело стало бы обедом для крыс. Вот почему я никогда не видел, чтобы кто-нибудь вылезал из этих труб! Перед тем как мы двигались вперед, эсэсовцы напоследок простреливали трубы из автоматов.
Когда я вылез из трубы, никого вокруг уже не было. Свобода?! Радоваться пока было рано. Я взял камень и до крови расцарапал татуировку на руке, чтобы ее не было видно. После долгого пути я увидел дом, очень похожий на тот, из которого в меня стреляли в Польше. Было раннее утро, но я постучался. Ждать пришлось недолго – в дверях появилась девушка лет семнадцати-восемнадцати.
«Не бойтесь! – сказал я на чистом немецком. – Я немец, как и вы. К тому же еврей. Узнайте, пожалуйста, может ли ваш отец или брат одолжить мне пару обуви. Больше мне ничего не надо».
Она позвала своего отца – это был мужчина лет пятидесяти. Он перевел взгляд с моей руки, из которой все еще шла кровь, на мою бритую голову, и из его глаз потекли слезы. Он протянул мне руку и пригласил зайти в дом. Я отказался. Не доверял людям, наученный горьким опытом.
Мужчина настоял, чтобы я взял у него не только обувь – настоящие кожаные туфли, каких я не носил уже три года, но также джемпер и кепку с твердым козырьком. Я тут же выбросил свою полосатую. Он предложил мне переночевать на сеновале, в тридцати метрах от дома, и пообещал, что утром окажет мне всяческое содействие.
Ночь я провел на сеновале, но рано утром потихоньку выбрался оттуда и прошел четыре километра до Шварцвальда, чтобы спрятаться от всех. Для ночевки я нашел пещеру, но это оказалось не лучшее место для отдыха, так как ночью там проснулись сотни летучих мышей, которые стали кружить надо мной, задевая голову. Хорошо еще, что у меня не было волос!
На следующий день я подыскал другую пещеру, в которой меня наверняка никто бы не смог найти. Она была настолько глубокой и темной, что иногда я сам с трудом находил выход из нее. Ел я слизней и улиток, которых удавалось найти. Однажды в пещеру забежала невесть откуда взявшаяся курица – я набросился на бедняжку и убил ее голыми руками. Я был ужасно голоден, но мне не удалось развести огонь, чтобы ее приготовить, с камнями и палками ничего не вышло. К тому же в находившемся поблизости ручье вода оказалась отравленной. Сил совсем не оставалось, я уже не мог ни ходить, ни стоять…
Я решил: больше не могу. И подумал, что если кто-то меня застрелит, то окажет мне услугу.
Я решил: больше не могу. И подумал, что если кто-то меня застрелит, то окажет мне услугу. На четвереньках я дополз до шоссе, поднял голову и увидел танк… американский танк!
О эти замечательные американские солдаты! Никогда их не забуду. Они укутали меня в одеяло, и только через неделю я очнулся, оказавшись в настоящей больнице. Вначале подумал, что совсем рехнулся: вчера вроде сидел в пещере, а теперь лежу в кровати, на белых простынях, а повсюду снуют самые настоящие медсестры.
Главврач, профессор с огромной бородой, время от времени подходил ко мне и проверял, как я себя чувствую. Но сколько бы я ни спрашивал, как он оценивает мое состояние, доктор говорить не хотел.
Я верю, что если человеку удается сохранить свою нравственность и держаться за надежду, то его тело способно творить чудеса.
Я и сам знал, что до хорошей физической формы мне очень и очень далеко. Но возможно ли вообще преодолеть это «расстояние»? Ведь я переболел холерой, брюшным тифом и прочими болезнями и весил двадцать восемь килограммов. Как-то ко мне подошла медсестра по имени Эмма. Она приложила голову к моему одеялу, в районе груди, чтобы проверить, дышу ли я. Воспользовавшись моментом, я схватил ее за руку и произнес: «Эмма, я не отпущу твою руку, пока ты мне не скажешь, что говорит доктор!» И заплакал.
Она прошептала мне на ухо: «Вероятность, что ты умрешь, примерно шестьдесят пять процентов. Если тебе повезет – ты выживешь».
В тот момент я пообещал Богу, что стану совершенно другим человеком, если останусь в живых. Что я навсегда покину немецкую землю, которая дала мне все, а потом все отобрала. Пообещал, что посвящу оставшуюся жизнь тому, чтобы уменьшить огромный и, по большому счету, невосполнимый ущерб, который нацисты нанесли миру. И что каждый день буду проживать как последний.
Я верю, что если человеку удается сохранить свою нравственность и держаться за надежду, то его тело способно творить чудеса. И тогда наступает завтра. Если ты мертв, то мертв, но там, где есть жизнь, там есть и надежда. Почему бы не дать шанс надежде? Разве это многого стоит?
И я, мой друг, выжил…
