Глава девятая
Человеческое тело —
самый совершенный в мире механизм
В лагере я сразу же отыскал доктора Киндермана, пожилого джентльмена из Ниццы, с которым мы подружились, и шепнул ему на ухо: «Мсье Киндерман, у меня пуля в ноге. Вы можете ее извлечь?»
Каждый вечер громко звонил колокол, и его звон заглушал все остальные звуки. Когда ударил колокол, доктор приступил к делу.
Я жил в четырнадцатом блоке, Киндерман – в двадцать девятом, но встречу мы назначили в туалете шестнадцатого – это был единственный на весь лагерь туалет для заключенных, где имелась дверь. Там он и собирался провести операцию по извлечению пули. Замка на двери, конечно, не было – пока доктор работал, мне приходилось придерживать ее рукой. Не было и хирургических инструментов, но доктор нашел выход из положения – отыскал где-то приспособление из слоновой кости для вскрытия писем, что-то вроде небольшого ножа. Он предупредил, что будет чертовски больно и вынести процедуру без криков не получится. Мы продумали и это. Рядом с Аушвицем, как раз неподалеку от шестнадцатого блока, находился женский монастырь, где каждый вечер громко звонил колокол, и его звон заглушал все остальные звуки. Когда ударил колокол, доктор приступил к делу. Он не преувеличил – было невыносимо больно! К счастью, недолго: доктор извлек пулю одним уверенным движением с помощью ножика, изначально предназначенного для совершенно иной цели. После этого он велел мне облизать пальцы и смочить рану слюной – в наших обстоятельствах это был единственный способ ее продезинфицировать. Каждый вечер мы встречались в этом же туалете, и он обрабатывал мне рану. Через три месяца она полностью зажила. Шрам остается по сей день, как и самые добрые воспоминания о докторе Киндермане, благодаря которому я в тот раз остался жив.
После войны я пытался найти доктора Киндермана и с большим сожалением узнал, что он скончался. Я всегда буду благодарен ему: за то, что спас мне жизнь, оказал неоценимую помощь моему лучшему другу и моей сестре, и за его бесценный совет, которому в дальнейшем я старался следовать неизменно. «Эдди, – сказал он, – если хочешь выжить, сразу после работы ложись и отдыхай, береги энергию. Один час отдыха – это два дня жизни».
Некоторые заключенные, вернувшись с работы, начинали сновать взад-вперед по территории лагеря. Одни искали еду, другие – членов семьи и друзей. И действительно иногда кто-то находил своих близких. А вот добыть еду с помощью такой беготни было невозможно – они лишь впустую тратили драгоценную энергию. Я берег ее как мог, зная, что каждая сбереженная калория увеличивает мои шансы согреться и залечить раны.
В Аушвице надо было неустанно следить, чтобы тело сохраняло работоспособность. Для этого требовалась отказаться от всего, кроме воли к жизни, сосредоточиться на том, чтобы прожить еще один день. Тем, кто тратил энергию на оплакивание утраченного – прошлой жизни, семьи, материальных ценностей, – это было не по силам. В Аушвице не существовало ни прошлого, ни будущего – одно лишь выживание. И выжить можно было, только приспособившись к этой немыслимой адской жизни.
В одну из ночей я разбудил его и сказал по-французски: «Если ты не заткнешься со своими миньонами и со своей выпечкой, я тебя убью!»
Однажды к нам привезли венгров, которые решили растягивать свои пайки: они разрезали хлеб пополам – одну половину съедали, другую заворачивали в бумагу и припрятывали на потом. Узнав об этом, мы пришли в ярость. Они не понимали, к чему могла привести их бережливость! Если бы нацисты нашли спрятанный хлеб, то не только избили бы их, но и урезали бы наши и без того мизерные пайки под предлогом того, что евреи не справляются и с нынешними порциями. Как тут было не возмутиться! Мы всегда хотели есть, все больше теряли в весе, некоторые начинали бредить от голода!
Моему соседу по нарам – французскому еврею, который до войны работал поваром, – снились кошмары о еде. Во сне он говорил о волованах, филе-миньонах и багетах. Никому он особо не мешал, но мне, лежащему рядом со сведенным от голода животом, стало невмоготу выслушивать описания всех этих вкусностей. В одну из ночей я разбудил его и сказал по-французски: «Если ты не заткнешься со своими миньонами и со своей выпечкой, я тебя убью!»
МЫ С КУРТОМ старались как можно больше быть вместе. Вместе приспосабливаться к нашей адской жизни, делиться всем, что у нас было. Каждое утро в 5 часов, когда звонил монастырский колокол, мы вместе шли в душ, где пользовались одним на двоих кусочком мыла. Каждый месяц я давал парикмахеру кусочек хлеба, и он брил наши с Куртом головы, чтобы не завелись вши.
Почти четыре месяца мы по утрам пили суррогатный кофе. Было невкусно, но поначалу мы поглощали его с жадностью. Однажды я почувствовал, что напиток как-то странно пахнет, пошел на кухню и спросил работавшего там парня, почему кофе пахнет не как кофе, что в него добавляют. «Бромид», – ответил он. Мне было известно, что это химическое вещество используется для подавления сексуального влечения у мужчин. На десять человек хватило бы примерно полстакана. И снова спросил: «А сколько вы его добавляете?» – «Что за глупый вопрос! Всю эту жестяную банку!» – уверенно заявил парень, указывая на большущую емкость.
Этого количества бромида было достаточно, чтобы кастрировать сотню мужчин!
Такого я не ожидал! Этого количества бромида было достаточно, чтобы кастрировать сотню мужчин! Конечно, мы с Куртом перестали пить так называемый кофе. Вот почему сегодня у меня есть семья. А вот один мой друг из Израиля выжил, но так и не смог завести детей – кофе привел в негодность его репродуктивную систему.
С каждым днем сил у нас оставалось все меньше. И мы знали, что, когда их совсем не останется, нас убьют. В барак регулярно приходил врач, чтобы нас осмотреть и проверить на вшивость – разумеется, в самом прямом смысле слова. Для проверки он брал рубашку только у одного заключенного. И если бы обнаружил на ней хоть единственную вошь, это означало бы для нас смертный приговор. Нас бы просто заперли в бараке и отравили газом. Мы с ужасом ожидали таких проверок, потому что испытывали настоящие нашествия вшей. На руку нам было лишь то, что рубашка осматривалась одна. По утрам, перед проверкой, мы находили человека в самой чистой рубашке, тщательно собирали с него всех вшей, и он представал перед врачом.
Если ягодицы заключенного превращались в две свисающие полоски, которые можно было сжать между пальцами, человека отправляли в газовую камеру.
Но мы никак не могли схитрить, когда нас проверяли на степень истощения. Раз в месяц доктор выстраивал нас в ряд, чтобы осмотреть ягодицы. Если ягодицы заключенного превращались в две свисающие полоски, которые можно было сжать между пальцами, человека отправляли в газовую камеру. Каждый месяц из-за этого убивали немало людей, и мы жили в постоянном страхе.
С Куртом мы встречались после каждого осмотра, чтобы убедиться, что оба уцелели. И это всякий раз казалось нам чудом.
…Я не перестаю восхищаться возможностями человеческого тела. Я инженер-прецизионщик и всю жизнь занимался созданием самых сложных механизмов, однако никогда бы не смог создать машину, хотя бы отдаленно похожую на тело человека. Это самый совершенный механизм в мире. Он превращает топливо в жизнь, способен сам себя ремонтировать и делает все, что ты от него захочешь. Поэтому сегодня мне больно видеть, как некоторые люди разрушают свое тело курением, алкоголем и наркотиками. Они уничтожают самую совершенную машину из когда-либо появлявшихся на Земле. А это ужасная потеря! Для всех нас.
АУШВИЦ каждый день проверял мое тело на прочность. Его морили голодом, избивали, резали, замораживали. Но оно работало. Оно помогало мне оставаться живым и поддерживает во мне жизнь уже более ста лет. Что за чудесный механизм!
Мы не знали, что происходило в медицинской части Аушвица. О жестоких и безумных экспериментах, которые Менгеле и его врачи ставили над мужчинами, женщинами и детьми за закрытыми дверями, станет известно всему миру только после войны. А до нас тогда доходили только слухи. Во всяком случае, если заключенный заболевал и попадал в больницу, чаще всего он исчезал навсегда.
До нас тогда доходили только слухи. Во всяком случае, если заключенный заболевал и попадал в больницу, чаще всего он исчезал навсегда.
Однажды и я сильно заболел – меня свалила желтуха, воспаление печени. С такой болезнью своими силами никак не справиться. И я на две недели попал в больницу. Курт из-за меня совсем извелся, не зная, кормят ли меня, дают ли лекарства и что там вообще со мной происходит. Он решил отнести мне тарелку горячего супа – свой собственный обед. На улице бушевала метель, ветер бил в лицо колючим снегом. Я видел, как Курт пробивается ко мне сквозь непогоду. Вдруг позади него я заметил эсэсовца. Пытался подать другу сигнал, чтобы он оглянулся, но Курт не понял меня, хоть и заметил. И мне оставалось лишь беспомощно наблюдать за тем, что произошло дальше. Эсэсовец вырвал у него тарелку и ударил ею Курта по голове, сильно ошпарив ему лицо.
Бедный Курт! Мы охладили его лицо снегом и побежали к доктору Киндерману, благодаря которому кожу на лице Курта удалось сохранить. К счастью, в распоряжении доктора оказалось немного специального крема и повязки против ожогов.
Доктор Киндерман раздобыл лекарства и для моей сестры. После нескольких месяцев стояния в ледяной воде у нее началась гангрена и ей потребовались инъекции. Когда в лагере наступало некоторое затишье, мне удавалось устраивать короткие встречи с сестрой. В дальнем конце нашей части лагеря был общий забор с территорией, где находились женщины. При большом везении мы с Хенни могли поговорить через забор несколько минут. Долгое время мы общались только так…
