Глава восьмая
Утрачивая нравственность,
теряешь и самого себя
Мне не потребовалось много времени, чтобы понять: далеко не каждый немец при нацистском режиме становился жестоким – но он был слаб, и им легко было манипулировать. Медленно, но верно такой человек утрачивал нравственность, а затем и человечность. Он мог весь день пытать людей, а вечером спокойно возвращаться домой к любимой жене и детям. Я видел собственными глазами, как такие люди (а люди ли еще?) отбирали детей у матерей и разбивали им головы о стену. Как после этого они могли есть, спать, разговаривать и играть с собственным детьми? Я до сих пор этого не понимаю.
Иногда эсэсовцы избивали нас просто ради забавы, их ботинки с заостренными носками помогали им в этом как нельзя лучше. Когда мимо проходил заключенный, они делали вид, что не обращают на него внимания, и вдруг изо всей мочи пинали его в то место, где ягодицы соединяются с ногой, и вопили: «Шнель! Шнель!!» Они делали это исключительно для того, чтобы почувствовать садистскую радость, когда другому человеку больно. Раны, полученные в результате такого «развлечения» были глубокими, болезненными и долго не заживали. Единственное, что оставалось пострадавшим, – заткнуть их тряпкой, чтобы хоть кровотечение остановить.
Он мог весь день пытать людей, а вечером спокойно возвращаться домой к любимой жене и детям.
Однажды я получил такой пинок от охранника, который стоял один. Он тоже «посоветовал» мне поторопиться. Но я остановился, посмотрел ему прямо в глаза и сказал: «Интересно, есть ли у тебя душа? Есть ли у тебя сердце? Зачем ты меня бьешь? Может, поменяемся местами? Я буду есть твою еду, носить твою одежду. Тогда и посмотрим, кто тут больше работает…» После чего этот парень меня не трогал.
В другой раз, когда я шел по лагерю, эсэсовец сломал мне нос. Я не промолчал, спросил, почему он это сделал, а он ответил, что я юден хунд – еврейская псина, и ударил меня снова.
Один ребенок в Аушвице сказал мне, что хочет стать собакой, когда вырастет.
Он слукавил: с собаками нацисты обращались гораздо лучше, чем с заключенными. Была у нас одна особенно жестокая надзирательница – мы боялись ее. Она неутомимо использовала дубинку для битья и никогда не расставалась со своими немецкими овчарками. Как ласково она с ними обращалась! Называла их не иначе как майн либлинг – мои дорогие. Неслучайно один ребенок в Аушвице сказал мне, что хочет стать собакой, когда вырастет…
Однажды утром мы строем шли на работу – по десять человек в ряд – и травили анекдоты, чтобы хоть немного поднять настроение. Кое-кто смеялся, и сопровождавшая нас эсэсовка, обожавшая собак, потребовала объяснить, что тут смешного. Я опять не удержался и переспросил у нее: «Смешного? Разве в Аушвице есть над чем смеяться?» Она рассвирепела и ударила меня – целилась в лицо, но попала в грудь. Все бы ничего, если бы под курткой я не прятал тюбик с зубной пастой. Ее удар «сокрушил» тюбик, и паста разлетелась во все стороны. От этого смех только усилился. Она растерялась, но позже отомстила мне.
С ее подачи я получил семь ударов плетью. Меня привязали к лежащему на земле столбу грудью вниз и зафиксировали ноги, после чего два больших и сильных человека по очереди стали меня хлестать. С третьего удара кожа на спине лопнула и потекла кровь. В раны запросто могла попасть инфекция, но перевязать их было негде. Совсем негде.
К тому же наказание еще не закончилось. Три часа мне пришлось простоять голым в тесной клетке, стенки которой были усеяны иглами, – на глазах у всех, кто проходил мимо. Когда я норовил упасть в обморок и начинал сползать, иглы впивались в меня и боль возвращала меня в сознание. Нацисты превратили мою спину в месиво. Следующие три недели я бродил по ночам или спал сидя, опершись на чью-нибудь спину. Когда одна спина переставала служить мне опорой, я падал. И начинал искать другую…
Среди заключенных были и те, кто шел против своих, – коллаборационисты, презренные капо, которых нацисты поощряли за доносы. Наш капо, еврей из Австрии, был настоящим выродком, чудовищем. Он отправил в газовые камеры множество людей за подачки вроде сигарет, шнапса и теплой одежды. Даже собственного кузена не пощадил – тоже отправил в печь!
Наш капо, еврей из Австрии, был настоящим выродком, чудовищем. Он отправил в газовые камеры множество людей за подачки вроде сигарет, шнапса и теплой одежды.
Как-то во время обхода он заметил шестерых пожилых венгров, которые прервали работу только затем, чтобы согреть руки у бочки для сжигания нефтяного кокса. А что еще им оставалось делать? Ведь заключенные работали без перчаток, и на морозе пальцы просто переставали шевелиться. Он записал их номера, что означало: всех шестерых ждет наказание плетью. А ведь для них это было почти равносильно смертному приговору! Я уже имел опыт в таких делах и знал, что перенесу экзекуцию намного легче. И крикнул капо, чтобы вместо них наказали меня. Он был полным ублюдком, но, к сожалению, не был полным дураком и понимал, что из-за «экономически ценного еврея» у него могут возникнуть неприятности. Тех венгров засекли до смерти. Самое ужасное – то, что он донес на них только из жадности…
После этого случая мое решение оставаться верным себе и сохранять достоинство еще более окрепло. Ох как это было непросто! Вступил в свои права голод. Он отбирал не только физические, но и душевные силы. В одно из воскресений, получив свою порцию хлеба, я отправился за тарелкой супа. А когда вернулся, хлеба уже не было. Кто-то из тех, с кем я жил в одном бараке, а может, и спал на одних нарах, украл мою еду. Некоторые скажут – что же тут такого? Люди пытались выжить, их можно понять. Я с этим не соглашусь. Да, в Аушвице выживали самые приспособленные, но не за чужой счет!
Я никогда не позволял себе забывать, что значит оставаться цивилизованным. Не видел смысла выживать, если ради этого мне придется стать дурным человеком. Я никогда не крал чужой хлеб, не причинял зла другим заключенным и делал все возможное, чтобы помочь своему ближнему.
Пища – дело наживное: сегодня ее нет, завтра она появится. А вот если человек утратил свою нравственность, ее уже не вернешь. Утрачивая нравственность, ты теряешь и самого себя.
МНОГИЕ ОБЫЧНЫЕ ЛЮДИ встали на путь нацизма не по своей воле. Их к этому принудили. Например, когда я работал на заводе, один из охранников иногда подходил ко мне и шепотом спрашивал: «Когда у тебя перерыв на туалет?» Все ведь было расписано не только по часам, но и по минутам! И во время этого перерыва я находил в кабинке банку каши с молоком. Казалось, это мелочи, но мне они придавали сил и вселяли надежду, что в мире еще не перевелись люди, способные проявлять сочувствие и помогать другим.
Но немцы, сохранившие человечность, не всегда могли раскрыть то лучшее, что в них было. Вначале они хотели убедиться, что тебе можно доверять. Ведь помощь еврею могла стоить им жизни. Фашизм – это система, при которой жертвой становится каждый. И угнетатели боятся не меньше угнетенных.
Фашизм – это система, при которой жертвой становится каждый. И угнетатели боятся не меньше угнетенных.
Наша дружба с человеком по фамилии Краусс началась со взаимной симпатии и маленьких услуг, которые он мне оказывал. Он доставлял на завод «ИГ Фарбен» еду для заключенных. Баланду нам привозили в больших бочках, к которым мы выстраивались в очередь со своими жестянками, а потом пустые бочки отвозили обратно. Краусс тайком давал мне немного еды сверх нормы. Хотя баланда была паршивой, даже лишняя ее ложка увеличивала шанс не умереть с голоду. Краусс являлся человеком гражданским, он не был нацистом. За несколько месяцев общения мы с ним довольно хорошо узнали друг друга.
И вот однажды, когда мы остались вдвоем, он сказал, что придумал для меня план побега. В общих чертах план выглядел так: Краусс попросит водителя-курьера пометить одну из бочек с баландой широкой желтой полосой, внутри к крышке бочки будет прикреплена цепь. После того как емкость опустеет, я должен в нее залезть и сильно натянуть цепь, чтобы запечатать себя в бочке. Затем ее погрузят в задний левый угол грузовика. Когда мы окажемся на полпути между Аушвицем и заводом и вокруг будет безлюдно, водитель свистнет. В тот же момент грузовик начнет поворачивать за угол – и я должен тотчас, используя весь свой вес, толкнуть бочку изнутри и скатить ее с грузовика.
Мы тщательно проработали план. Но как я нервничал, залезая в бочку, и в каком был предвкушении! Когда бочку загружали в грузовик, я изо всех сил вцепился в цепь, затаив дыхание, не издавая ни звука. Грузовик тронулся. Ехали мы быстро, и совсем скоро я услышал свист – сигнал, что пора толкать!
Бочка упала и покатилась под гору, а я крутился в ней, как в турбине. Она неслась все быстрее и быстрее, а я все крепче и крепче держался за цепь, пока наконец бочка не врезалась в дерево. Дело обошлось сущим пустяком – парой синяков. План сработал! Я на свободе!
Сработать-то он, конечно, сработал… однако кое-что мы все-таки упустили. Не подумали, что я окажусь на свободе в униформе заключенного концлагеря, с недвусмысленной татуировкой на руке и двадцатисантиметровым номером сзади на куртке. Куда я мог пойти в таком виде? Вечерело и становилось все холоднее, а верхней одежды у меня не было. Пальто осталось на работе. Неужели все пошло насмарку?! Я понял лишь одно: без чьей-то помощи мне не обойтись.
Какое-то время я шел по лесу, пока наконец не набрел на дом. Он казался спрятанным от всего мира. Из трубы шел дым – значит, в нем кто-то есть. Я постучал в дверь, и мне открыл мужчина. По-польски я не говорил, только по-немецки и по-французски, и на обоих языках спросил, не может ли он мне помочь – дать какую-нибудь одежду. Он уставился на меня, а потом, так и не произнеся ни слова, повернулся и направился в глубь длинного коридора, по обе стороны которого располагались комнаты. Он вошел в самую дальнюю комнату, и я с облегчением вздохнул, уверенный, что он мне поможет.
Но вернулся он не с рубашкой или курткой. В его руках была винтовка. Он прицелился в меня – и я развернулся и побежал. Зигзагами, уклоняясь от его выстрелов – первого, второго, третьего… пуля от шестого попала мне в левую голень.
И все же мне удалось от него скрыться. Я оторвал кусок рубашки и наложил жгут, чтобы остановить кровотечение, не переставая думать о том, что же мне делать дальше. И с ужасом понял: мне ни за что не выжить, если местные поляки оказались такими же врагами, как немцы.
Мне ни за что не выжить, если местные жители, поляки, оказались такими же врагами, как немцы. Оставалось только одно – вернуться в Аушвиц.
Мне оставалось только одно – вернуться в Аушвиц.
Я захромал обратно в гору, на место, через которое должна проходить последняя смена рабочих, возвращающихся с завода в лагерь. Я знал, что процессия будет довольно шумной: топот множества вышагивающих ног, выкрики охранников, лай собак. Спрятавшись на обочине дороги, можно было в подходящий момент незаметно присоединиться к проходящей толпе.
Мне это удалось. Я вернулся в Аушвиц, в свой прежний барак, и нацисты так и не узнали о моем побеге. Однако болезненное напоминание о нем прочно засело в моей ноге…
Ненавижу ли я подстрелившего меня поляка? Нет. Я никого не ненавижу. Он просто был слаб и наверняка испугался не меньше моего. Позволил страху взять верх над нравственностью. И я уверен, что на одного жестокого человека обязательно найдется и один добрый. Ведь и тогда я смог прожить еще один день только благодаря хорошим друзьям…
