Глава одиннадцатая
Даже в худшие времена
в мире есть место чуду
Шесть недель я пролежал в больнице, постепенно восстанавливая силы. Когда мне стало гораздо лучше, я решил отправиться в Бельгию, чтобы разыскать своих родственников. Перед тем как я отправился в путь, мне выдали удостоверение беженца и самую необходимую одежду: несколько пар брюк, две рубашки и кепку.
Я шел пешком, иногда меня подвозили. На границе меня как немца не хотели впускать в страну. «Я не немец, – заявил я пограничнику. – Я еврей, которого Бельгия выдала нацистам, отправив на верную смерть. Но я, как видите, выжил. И теперь возвращаюсь в Бельгию». Возразить ему на это было нечего. Меня не только пропустили, но и выдали карточку на двойной паек, который предусматривал получение большего количества хлеба, масла и мяса, чем обычный. Все эти продукты являлись редкостью в послевоенное время.
И опять ноги сами понесли меня в квартиру, где родители с сестрой жили после побега из Германии. Сама квартира была на месте, и в ней никто не жил, но все вещи, которые родителям пришлось здесь оставить, конечно же, пропали. Находиться в этой квартире было тяжело: все напоминало о том, что я никогда больше не увижу маму и отца.
Мне не удалось найти никого из нашей семьи.
Мне не удалось найти никого из нашей семьи. До войны у нас было больше сотни родственников по всей Европе. А после войны, во всяком случае, по тем сведениям, которыми я тогда располагал, не осталось никого.
Поэтому я не слишком сильно ликовал по поводу своего освобождения. Освобождение дает свободу, но свободу для чего? Чтобы жить в одиночестве? Чтобы читать кадиш, еврейскую молитву, по своим близким? Это не жизнь! Я знал многих людей, которые после освобождения покончили с собой. Я был очень одинок и очень скучал по маме.
Я знал многих людей, которые после освобождения покончили с собой.
Надо было сделать выбор: продолжать жить или найти таблетки, которые позволили бы мне покинуть этот мир вслед за родителями. Нет! Выбор-то был сделан. Ведь я уже пообещал себе и Богу, что проживу лучшую жизнь из возможных. Иначе смерть моих родителей и все наши страдания окажутся напрасными.
И я стал жить дальше…
МНЕ БЫЛО НЕКУДА ИДТИ и не с кем общаться, так что бо́льшую часть времени я коротал в столовой, организованной еврейским благотворительным фондом. Здесь собирались брюссельские евреи-беженцы и еврейские солдаты антигитлеровской коалиции, чтобы поесть и пообщаться. Зрелище, надо сказать, было впечатляющим. Я так долго видел лишь то, как мой народ избивают, притесняют, морят голодом и убивают, что мне было непривычно и удивительно находиться в окружении еврейских солдат – сильных, здоровых, закаленных в боях, приехавших со всего мира: из разных стран материковой Европы и Британии, Америки, Палестины. Просто невероятно!
Но что еще невероятнее, как-то раз в очереди за едой оказался… Готов поспорить – вы уже догадались. Курт! Мой лучший в мире друг. Случайность оборачивалась уже неслучайностью! Человек, который был мне как брат, который прошел вместе со мной через столько тяжких испытаний и который, как я думал, остался умирать в Гливице, – вот он, живой и невредимый, сидит и распивает кофе с пирожными в Бельгии! Мы бросились друг к другу, смахивая слезы радости…
Он, живой и невредимый, сидит и распивает кофе с пирожными в Бельгии!
Он рассказал, что с ним произошло после нашего расставания. Курт пробыл в укрытии, где я его оставил, два дня. А на третий он и те трое, что сидели в тайнике вместе с ним, услышали топот тяжелых солдатских ботинок. Вот и конец, решили они. Но потом, услышав русскую речь, пошли сдаваться. Потребовалось время, чтобы объяснить русским, что они просто безобидные заключенные: русские не знали немецкого, они – русского. Однако русских, находивших свидетельства нацистских зверств по всей Европе, переполнял праведный гнев. Поняв, что Курт и его товарищи по несчастью – жертвы, русские позаботились о них: накормили, одели и отправили в Одессу, где они оставались в безопасности до конца войны. Потом Курту удалось добраться из Одессы до Брюсселя на корабле – он оказался здесь за несколько месяцев до моего прибытия.
У меня нет слов, чтобы передать, как я был рад снова встретиться с Куртом! Ведь я был почти уверен, что он мертв и мы никогда больше не увидимся. Да, почти уверен – крохотная надежда все же теплилась! И вот – я больше не одинок в этом мире. Я потерял родителей и не знал, что стало с моей сестрой, но теперь моей семьей стал Курт. Мы могли продолжать идти и не сдаваться вместе! Сколько раз я терял своего друга – казалось, навсегда! – но потом обретал его вновь. И каждый раз это было настоящим чудом…
Мы отправились в центр для беженцев, где выдавали еду и пайки. И увидели очередь длиной во всю улицу. В ней стояли сотни еврейских беженцев, которые потеряли все.
И я сказал Курту: «Нам не стоит полагаться на благотворительность. Надо найти работу». Курт согласился со мной. Мы не стали стоять в очереди, а пошли в центр занятости и отказались уходить оттуда, пока нам не подыщут работу.
Как и наш приятель по лагерю Экзард Фриц Ловенштейн, Курт был опытным краснодеревщиком. Вскоре он стал мастером на небольшой мебельной фабрике. Я же наткнулся на объявление о вакансии инженера-прецизионщика, которого разыскивал мистер Берхард Антчерл, который намеревался открыть завод по производству инструментов для железной дороги. Он оказался добрым и щедрым человеком. Мы вместе съездили в Швейцарию, чтобы закупить все необходимое оборудование. И я, как Курт, стал мастером – под моим началом было двадцать пять рабочих.
Уже через неделю после нашего трудоустройства нам с Куртом удалось внести первый взнос за квартиру – отличную квартиру в центре Брюсселя. Мы разъезжали на машине, располагали деньгами, но даже при такой хорошей жизни нам порой было невесело. Люди по-прежнему с подозрением относились к евреям, которые казались им зажиточными. Антисемитизм не исчез. В нашем цехе я не раз слышал, как, разговаривая друг с другом, люди называют нас «жадными евреями», намекают на то, что я «отобрал работу у бельгийцев». И это было очень обидно, тем более что именно с подачи бельгийских властей я лишился родной семьи…
Антисемитизм не исчез. В нашем цехе я не раз слышал, как, разговаривая друг с другом, люди называют нас «жадными евреями», намекают на то, что я «отобрал работу у бельгийцев».
Но, оказалось, не всей семьи! Через несколько месяцев после того как я обосновался в Брюсселе, местная еврейская газета напечатала мою фотографию в разделе, где пережившие холокост могли сообщить потерянным членам своей семьи, что они живы. И благодаря этому я нашел Хенни! Нас разлучили на «Марше смерти», и, хотя потом ей пришлось испытать еще немало трудностей, последние месяцы она прожила в относительной безопасности, работая на яблочной ферме неподалеку от концлагеря Равенсбрюк. Выходит, произошло не одно, а два чуда. Два дорогих мне человека выжили! Я не мог поверить в такое счастье. Мы решили, что Хенни будет жить вместе со мной и Куртом. Так наша семья увеличилась.
ОДНАЖДЫ ВЕЧЕРОМ мы сидели в своей квартире и читали газету Le Soir. Наше внимание привлекло сообщение о двух молоденьких еврейских девушках, почти девчонках, которые пытались покончить с собой, спрыгнув с моста. Они вернулись в Брюссель из Аушвица II – Биркенау и обнаружили, что их семья исчезла. Мост, с которого они решили спрыгнуть, был не очень высоким, но под ним часто проходили баржи и падение на палубу гарантировало смерть. Но они промахнулись и угодили в воду, после чего их сразу задержали и отправили в психиатрическую больницу.
Мы решили, что должны им помочь, и вместе с Куртом отправились в эту больницу, где попросили встречи с девушками. Нас провели в палату, где они лежали вместе с еще одной молоденькой еврейкой, которая тоже пыталась свести счеты с жизнью. Условия, в которых они находились, были просто ужасающими – в больнице девушкам явно было не место. Я пошел к заведующему и сказал, что хочу взять всех троих под опеку, аргументировав это тем, что жилищные условия и материальные возможности вполне позволяют о них позаботиться. Но не мог не добавить, что их не следует запирать в этой ужасной больнице, где совершенно нормальный человек месяца через три сойдет с ума.
Короче говоря, мне удалось его уговорить. И все три девушки переехали к нам. Открывая перед ними дверь квартиры, я предупредил: «Не пугайтесь, что мы мужчины. Ничего плохого мы вам не сделаем. Запомните: с этого момента вы мои сестры». Пока они приходили в себя после пережитого в лагере, мы жили вместе. Я возил их в больницу на серные ванны для лечения фурункулеза, от которого страдали не только они, но и мы с Куртом и сестрой, хотя в целом состояние здоровья Хенни было лучше, чем у нас с другом. Через какое-то время самочувствие девушек улучшилось. Никакими сумасшедшими они никогда не были. Просто вернулись из ада и больше всего нуждались в доброте и участии. А не только в крове, пище и возможности поправить физическое здоровье. Все это трудно понять тем, кто не был в концлагерях. Мы с Куртом хотели вернуть их к нормальной жизни. И это удалось. Полностью восстановившись, они стали готовы к самостоятельной жизни: нашли себе и работу, и прекрасных мужей. Мы переписываемся до сих пор…
Никакими сумасшедшими они никогда не были. Просто вернулись из ада и больше всего нуждались в доброте и участии.
Когда-то я не понимал слов отца: долг тех, кому повезло больше, – помочь тем, кому повезло меньше; отдавать гораздо приятнее, чем получать. Теперь я не только понял, но и прочувствовал их на собственном опыте.
В мире всегда найдется место чуду, даже когда все кажется безнадежным. А когда чуда не происходит, ты способен сотворить его сам. Даже простым проявлением доброты ты можешь спасти человека от отчаяния и тем самым спасти его жизнь. Это и есть величайшее чудо из всех возможных…
