Глава 15

Я тихо открыла дверь и оказалась в темном коридоре. Стараясь не шуршать пакетами, протиснулась к тумбочке под зеркалом и неслышно пристроила на нее ключи. Сколько раз я на автомате выполняла эти простые действия – скинуть рюкзак, пройти к зеркалу, бросить ключи на тумбочку, не поднимая глаз на свое отражение. Из головы не выходила последняя фраза Лестера.

– Я тебе сколько раз звонила! – заявила мама вместо приветствия, выплывая из комнаты и кутаясь в домашний халат.

За ней, лениво переставляя лапы, показался Наум. Мамино общество явно пошло ему на пользу: облезлый хвост распушился, бока округлились.

– Привет.

– Занята сильно. Говорить не может. С друзьями небось можешь… Все холодное уже. Три раза подогревала. – Мама прислонилась к стене и стала наблюдать за мной. – На телефон не отвечаешь. Я уже думать начала всякое. Хорошо, с участковым поговорила, он меня успокоил. Столько людей пропадает сейчас. У нас знаешь, какой район опасный стал. Не то что ваша Америка.

– Угу. – Я наклонилась расстегнуть ремешок на босоножке и заодно проверить, подойдет ли Наум гладиться. – Что? Участковый?

– Помнишь, приходил с тобой мужчина такой высокий. Я записала его имя. – Мама выудила из кармана аккуратно сложенную бумажку. – Вот. Никифоров Петр Сергеевич.

Я выпрямилась.

– Что он сказал?

– Спрашивал про Сережу. Такой воспитанный…

– Сережа?

– Да нет же! Участковый. Все только по делу спрашивает. Ой, у тебя новая прическа. Покажись! – Мама подошла ко мне, щурясь в свете лампы.

Я провела по волосам ладонью. Зачем Антону понадобился Лестер?

Наум все-таки вальяжно приблизился, и я почесала его за ухом.

– Хорошо, что участковый тебе понравился. Он как раз собирался заехать. Мне нужно ему кое-что отдать.

– Вот сразу видно, человеку не все равно! – важно заявила мама. – Он же наверняка работает круглые сутки.

– Он выкроил минутку, – следя, чтобы голос звучал ровно, сказала я и, пока не возникло новых вопросов, юркнула в свою комнату. На мгновение я провалилась в темноту – окна зашторены, свет выключен. Блаженство.

– Давай скорее руки мой! Поешь, пока он не приехал, – донеслось из-за двери.

Я нащупала склянку с выпуклыми стенками. Передам и все. А завтра к Фросе.

Какой же длинный день…

– Сейчас иду.

Я постояла еще несколько мгновений в темноте. После бесконечного дня до смерти хотелось в душ. Успею?

Я быстро стянула джинсы и футболку и завернулась в розовый банный халат времен пятого класса. Придется успеть – Антону я в таком виде точно не покажусь.

Вода в душе была ледяная – оказалось, именно на этой неделе отключили горячую. «Вот тебе и реальность», – скептически произнес в голове голос, подозрительно напоминающий голос Лестера.

Это был самый быстрый душ в моей жизни. Я выскочила из ванной, чувствуя себя еще более уставшей, чем была. Быстро прошла на кухню и устроилась за столом, выжимая намокшие кончики волос.

– Ешь. – Мама поставила передо мной тарелку с дымящейся картошкой и села напротив.

– А ты?

Мама постучала по наручным часам на потертом ремешке, которые не снимала даже на ночь.

– Мы с Барсиком давно поужинали.

Я покосилась на развалившегося в углу Наума. Барсик. Ну-ну.

Вдруг раздался звонок. Почти сразу за ним кто-то стукнул в дверь. Насколько я знаю Антона, стучать кулаком в дверь он не станет.

– Ой, – прошептала мама. – Это участковый? Не открывай – проверь сначала, кто.

– Угу.

Завернувшись поглубже в халат, я подошла к двери и заглянула в глазок – сплошная чернота, будто кто-то накрыл его ладонью.

Дверь дрогнула от нового удара, и струйка холода пролилась по позвоночнику. Кто бы это ни был, он явно пришел не с добрыми намерениями.

Быстрая мысль пронеслась в голове: Никто не смеет грозить Зиме. Не дав себе подумать, откуда она, я дернула дверь на себя и на мгновение лишилась дара речи.

На пороге стоял Антон. В полумраке ночного коридора он походил на дух мести из ужастиков. Фигуру окутывала черная кожа – штаны и куртка, – на ногах вместо потрепанных кед сидели высоко зашнурованные берцы. От него исходил кисловатый запах алкоголя. Антон уперся кулаком в косяк – куртка задралась, открывая белую полоску тела над армейским ремнем, – и смотрел куда-то мне за спину.

Я настолько удивилась, что озвучила первое, что пришло в голову:

– Тебе не жарко?

Антон хрипло расхохотался, и смех его зловеще прокатился в тишине коридора.

– Снова с голосом, ты смотри. – Он оглядел меня с ног до головы и насмешливо добавил: – Розовый зайчик.

– Петр Сергеевич… – позвала мама из кухни.

– Он самый. Ну что, поехали кошку оживлять?

В глубине квартиры надрывно мявкнул Наум. Я заслонила собой дверной проем.

– Ты, что, опять пьян?

– Так точно.

– Я с тобой никуда не поеду, – отрезала я.

– Петр Сергеевич. – Голос мамы прозвучал уже ближе. – Вы нашли Верины вещи?

– Так точно, – развязно повторил Антон. – Завтра поедем забирать. Сейчас нужно кое-какие бумаги заполнить. Опись вещей сделать.

Какая еще опись?

Но мама, видно, полностью удовлетворилась его ответом. Даже предложила чай.

– С удо… удовольствием, – неразборчиво отозвался Антон. – Благодарю.

Кивнув, мама вернулась на кухню.

– Так и будем стоять? – перекатываясь с пятки на носок, спросил он.

Я закуталась поглубже в халат. Может, развернуть его? А если он за рулем? Нельзя его отпускать в таком виде. Но я же ему не нянька.

Пока я размышляла, Антон молча отодвинул меня в сторону и зашагал вдоль темной прихожей в мою комнату. Там он уселся на крутящийся стул, явно для него слишком низкий, и крутанулся, оттолкнувшись ногой. Глянул в ночь за окном и поводил рукой по столу.

– Все мамы молодых девушек ужасно утомительны, – сказал он. – Я как-то общался с одной. Знаю, о чем говорю. Тогда я, правда, не успел. А сейчас, видишь, приехал. И ты тут. И тоже была у Дарины… Одна! – Он зачем-то погрозил мне пальцем. – После нее, чтоб ты знала, с девушками ничего хорошего не случается. И тряпки ее никому еще не помогли. Но ты же ничего от нее не взяла? Только воду?

Я чуть не сказала «Где ты раньше был?», но осеклась. Выброшу ленту завтра. А он пока может преспокойно катиться в свою…

– Хочешь сбагрить меня. – Антон продолжал крутиться. – А я, может, не уйду. Я, может, думал, что ты будешь, как Хельга. Нет, калечить ты так же горазда…

Я с беспокойством покосилась на его руку, покоящуюся на колене.

– Ты можешь ей двигать?

– Да что ей будет. – Он махнул здоровой рукой куда-то в центр комнаты. – Заживет.

– А как Ваня?

Ладонь его снова принялась слепо искать что-то на столе, но наткнулась только на пару учебников в дальнем конце. Взгляд провалился в пустоту. Если бы я не знала Антона, решила бы, что именно так люди сходят с ума. Сначала выключается взгляд, потом никнут плечи, и человек становится безличной оболочкой. Глубоко в нем поселяется страх. Страх и страдание.

– Эй. – Я не нашла ничего лучше, кроме как подойти к нему, предусмотрительно оставив бутылек на тумбочке. – Я знаю, как оживить его.

Антон не ответил, продолжая бесцельно водить ладонью по столу.

– Петр Сергеевич, Вера, – позвала мама из кухни. – Чай готов.

– Антон?

– Ну и как же? – медленно произнес он, не поднимая головы.

– Обратиться к Весне. Она всегда побеждает зимний холод. Значит, может пробудить…

Я запнулась, когда Антон, продолжая невидяще пялиться куда-то впереди себя, засмеялся. Смеялся он глухо и неестественно, и я снова спросила себя, не так ли люди сходят с ума.

– Ну-ну. И кто должен пожертвовать своим целомудрием ради моего братца?

– Эм…

Антон вдруг схватил меня за руку и прижал ладонью к груди, как раз там, где был вырез футболки. Я почувствовала редкие волоски на горячей коже. В лицо дохнуло алкоголем.

– Ты должна это сделать, – зашептал он, все так же не глядя на меня. – Хельга всегда делала, и я был с ней. Я был ей верен. Но ее нет, и некому… Юля такого не умеет. Фрося и подавно.

У меня всплыло в памяти, как Леша тем же жестом прижимал руку Юли к груди. Только он смотрел на нее, как пес на хозяйку, а Антон отвернулся, скрывая лицо в тени.

– Чай готов, – сказала мама с порога. Она куталась в свой халат и переступала с ноги на ногу. – Ой, что это вы делаете?

– Ничего, – быстро ответила я.

– Петр Сергеевич…

– Мам, оставь нас, пожалуйста, на две минуты.

Я закрыла дверь. Когда-то мама запрещала мне закрывать дверь у нее перед носом, считая это высшей формой неуважения. Сейчас, надеюсь, переживет.

Я обернулась к Антону.

– Расскажи мне.

Он замотал головой.

– Что я должна для тебя сделать? – настойчиво повторила я.

Антон снова повернулся к окну. Он смотрел куда угодно: вверх, в сторону, только не на меня.

– Что для тебя делала Хельга?

Я попыталась заглянуть ему в глаза, но Антон продолжал отворачиваться.

– Скажи мне. Я сделаю, как ты хочешь.

Недоверчивый голосок в голове пропищал: «Правда?», но я отмахнулась от него.

– Она замораживала мою боль, – не поворачиваясь, сказал Антон.

– А что у тебя болит?

– Душа.

У меня мурашки поползли по телу.

– Она замораживала твою душу? – как можно спокойнее уточнила я.

– Типа того.

– А это не… Не то, что я сделала с Ваней?

Антон провел рукой по бритой голове, потом по лицу, словно смахивая паутину.

– Не боись, – мрачно усмехнулся он. – От этого не помру.

– Вера! – с негодованием воскликнула мама. – Поздно уже!

Я открыла дверь.

– Петр Сергеевич уже уходит. Опись готова.

– А как же чай?

– В следующий раз. Вставайте, Петр Сергеевич, я провожу вас. – Я потянула Антона за локоть, отстраненно подумав, что мы поменялись ролями. Сколько прошло с момента, когда он так же тянул меня вверх по эскалатору? Неделя?

Антон испуганно подобрался.

– Что?

– Давай спустимся, – шепотом попросила я. – Все равно тут не поговорить.

Он поднялся, с беспокойством поглядывая то на меня, то на маму.

– Петр Сергеевич, так что с вещами? – требовательно спросила мама.

– Завтра привезу.

Откуда он их возьмет, интересно? Я потянула Антона в коридор, на ходу сгребла с тумбочки ключи и с опозданием поняла, что мне некуда их положить: в халате из плюша не было карманов.

– Хорошо, что нашлись! – с важным видом заметила мама.

– Мам. Ложись спать. Пожалуйста. Я сейчас приду.

– Я дождусь тебя.

– Мам.

– Нет, Вера. Там темно. Страшно. Я подожду.

Я вздохнула. Кое-что в моей жизни осталось прежним: спорить с мамой было бесполезно.

Ночной воздух пах свежестью и нагретым асфальтом. В небе висел полумесяц, разбавляя темноту вокруг слабым молочным светом. Вдалеке взвизгнул мотор, разгоняя авто дальше по проспекту, и снова все стихло.

Я прошла мимо лавки, на которой целую жизнь назад писала завязки к рассказам, и остановилась, ожидая, что Антон пойдет следом. Но он решительно направился к парковке.

– Ты что, на машине приехал?..

– На вертолете прилетел.

Он остановился у микроавтобуса. Я представила, как он ехал по трассе, распивая водку. Или что там – коньяк?

– На фига ты приехал, если так злишься?

– Чтобы ты, блин, спросила! – Он с размаху впечатал кулак в дверцу кабины. Заорала сигнализация. Антон порылся в карманах и что-то нажал. Сигнализация смолкла. Он вдруг сбросил куртку. – Сделай это уже, ладно? И я все расскажу.

Тренированное тело в черной футболке выделялось на фоне серебристого микроавтобуса. Развитая от йоги грудная клетка плавно перетекала в широкие плечи. Через предплечье тянулся свежий шрам.

– Ну? – нетерпеливо спросил Антон.

– Как насчет «пожалуйста»?

Он схватился за бритую голову.

– Чертовы погодные тетки! – прорычал он. – Хельга была единственная вменяемая среди вас. Что еще мне сделать? Сплясать для тебя? На колени встать?

Кажется, кто-то подошел к окну на первом этаже, но я не обернулась. От Антона текла мерцающая энергия, покалывая мне кожу и ладони. Ему было больно, я это чувствовала – и знала, что могу заморозить его боль. В голове возник образ заснеженных деревьев, но я прогнала его: так я заморозила Ваню. Нужно было что-то другое – то, что физически не навредит Антону, но заморозит его изнутри.

Я сделала пару шагов и остановилась. Что бы ни причиняло ему сейчас боль, оно было таким мощным, что он едва держался на ногах. Я понятия не имела, как ему помочь, и надеялась только, что моя суть и сила справится сама.

– Думай об этом, – прошептала я, наконец приблизившись так, что могла дотронуться до него.

– О чем? – Он со всей силы пнул шину микроавтобуса. – О чем я должен думать?

С каждым моим шагом его боль звучала громче, как музыка на дискотеке, которая отдается прямо в голове. Антон замер, когда я осторожно обняла его, готовая в любой момент разомкнуть руки. Одна ладонь легла ему на спину, другой я сжимала ключи, так и не придумав, куда их деть. Я вдохнула его запах, закрыв глаза и погрузившись в теплое марево боли. Что у него произошло? Умерла мама – может, в этом дело? Сердце Антона колотилось с бешеной скоростью, будто хотело убежать из-под моих ладоней. Мне это нравилось. Тому, что рождало во мне холод, нравился этот первобытный страх.

А если я его убью?

Испугавшись этой мысли, я разжала руки, да так внезапно, что Антон покачнулся.

– Что? – Он ощупал себя. – Не сработало. Еще не все.

Я отошла от него на пару шагов и, чтобы куда-то деть холод, взялась за ветку молодого деревца, едва доходящего мне до груди. Кора тут же покрылась инеем.

– Осторожнее с кустами, – сказал Антон. – Юля тебя предупредила. – Он снова провел рукой по груди. – Почему ты остановилась?

В окне над нами зажегся свет. Я переложила ключи в другую руку, чувствуя кисловатый запах железа от вспотевшей ладони.

– Давай… давай лучше сядем в машину, – предложила я. Голос звучал хрипло.

– Открыто.

Я обошла микроавтобус и со второй попытки забралась в него. Внутри было душно, но все же так лучше, чем на виду у любопытных соседей. Антон забрался на водительское сиденье.

– Так в чем проблема?

– Я боюсь остановить твое сердце, – призналась я. – Может, позвонить Юле? Или Тёме?

Антон откинулся на спинку сиденья.

– А Тёма тут при чем?

– Кто-то же должен знать, как это делается. Может…

Я замолчала. Что-то мне подсказывало: не стоит рассказывать Антону о нашей переписке и о том, что Тёма сотворил с нерадивым собаководом.

Антон наклонился и извлек из-под сиденья початую бутылку из черного стекла.

– На, выпей для храбрости.

– Это твое сердце! – зло откликнулась я. Лучше было злиться, чем чувствовать себя беспомощной.

– Пей давай.

– Мне это не нужно.

– Ну как знаешь. – Он сделал глоток и прижал ко рту тыльную сторону ладони. – Мама твоя ждет.

– Она уже спать легла, – соврала я.

– Не ценишь ее, – укоризненно пробормотал Антон. – Я вот свою иногда и вспомнить не могу. Хочу вспомнить ее лицо и не могу.

Я подумала о Косте. Я помнила его руки – на среднем пальце топорщился бугорок от ручки, – его смешливые глаза под длинными ресницами и вечно мятые воротники байковых рубашек. Но представить его лицо мне уже было не под силу.

Рука сама легла туда, где, я думала, бьется сердце.

– Ага, – удовлетворенно кивнул Антон и ткнул в мою сторону горлышком бутылки. – Вот умножь это в сто раз. Нет, в тысячу. Это то, что чувствую я. А ты не хочешь, – он снова отхлебнул, – помочь слуге Зимней Девы.

Я покосилась на него.

– А то не так меня называют, – без улыбки сказал он, и глаза его почернели. – Что я, не знаю. Все вы, погодные тетки…

– Да поняла я, поняла. – Я стиснула ключи в левой ладони, а правую вжала ему в грудь. Хрен с ним. Пусть помирает, если так охота. – Мы капризные стервы, а ты не можешь вынести тоску по матери. И если я тебя убью, ничего мне за это не будет, – уже тише добавила я, закрывая глаза и погружаясь в биение его сердца.

Стекло было опущено, легкий ветер шевелил кончики моих волос. Я постаралась отрешиться от этого теплого ветра, от летнего вечера, пахнущего свежестью и сиренью. Сознание мое устремилось туда, где покоились деревья и спала земля. Под снежным покровом, замершая и холодная, она была не мертва. Снег надежно укрывал ее до лучших времен. Так же, как земля под снегом, пусть живет его сердце – заледеневшее, но живое. Пусть ждет лучших времен. До того момента, когда он сможет вдохнуть полной грудью и не обжечься воспоминаниями.

Я зажмурилась так сильно, что заболели скулы, а потом резко распахнула глаза. Лицо Антона было счастливым и безоблачным, в нем мелькнуло что-то по-детски ранимое. На мгновение я отчетливо увидела мальчугана лет семи, который доверчиво и любопытно смотрел на мир. Но тут же маска огрубела, застыла, в глаза вернулась подозрительность, в линию губ – жесткость. Антон накрыл мою руку, и, задержав на секунду, отвел.

– Спасибо, – сухо произнес он.

Я еще слышала его сердце под ладонью и точно знала, что биение его замедлилось. Вдруг навалилась такая усталость, что я готова была положить голову на руки и уснуть прямо в машине.

– Ты расскажешь, – начала я, еле ворочая языком, но Антон покачал головой.

– Завтра. Сейчас домой. Мама без тебя не ляжет.

– Неправда… – Глаза у меня слипались. Страх и напряжение брали свое – я проваливалась в сон. – Но завтра ты расскажешь. И мы оживим Сметану.

Он посмотрел на меня без выражения и сплел пальцы на животе.

– Будет исполнено.