Глава тридцатая

Я поднялся на борт «Королевы Элизабет» в пять утра – это время больше подходило для романтиков, но не для меня – хмурого пассажира, скрывающегося от курьеров с повестками из суда. Я четко следовал наставлениям своего адвоката: незаметно пробраться на борт, закрыться в номере и не высовываться, пока судно не отойдет от причала. За последние десять лет я успел привыкнуть ко всяким неожиданностям и поворотам, а потому безропотно следовал инструкции.

А мне так хотелось постоять со всей семьей на верхней палубе и насладиться началом медленного движения, плавно уносящего меня в другую жизнь. И вот вместо этого я позорно прятался за закрытой на замок дверью и опасливо выглядывал в иллюминатор.

– Это я, – сказала Уна, тихонько постучавшись.

Я осторожно открыл.

– Джеймс Эйджи только что подъехал попрощаться. Он стоит вон там, на причале. Я крикнула ему, что ты прячешься от судебных курьеров и помашешь ему рукой из иллюминатора. Видишь, вон он, стоит на самом краю пирса, – сказала Уна.

Я увидел Джима, стоявшего поодаль от группы людей, под яркими лучами восходящего солнца, и пристально смотревшего на наше судно. Быстро схватив свою шляпу, я начал неистово махать рукой, Уна наблюдала за всем этим из другого иллюминатора.

– Нет, он не видит тебя.

Да, Джим так и не увидел меня, а я видел его последний раз в своей жизни. Я помню его, одиноко стоявшего на пирсе, как будто вдали от всего остального мира, внимательно и пытливо смотревшего вперед. Он умер через два года в результате сердечного приступа.

Наконец, все было готово к отплытию, и, так и не дождавшись начала движения, я вышел на палубу, чувствуя себя свободным человеком. Надо мной небоскребами нависал Нью-Йорк – такой надменный и такой благородный, удалявшийся от меня в потоке солнечного света и становившийся все красивее по мере движения… И вот Америка исчезла в утренней дымке, оставив в моей душе какое-то странное и непонятное чувство.

Вместе со всей семьей я с нетерпением ждал встречи с Англией и в то же время чувствовал себя абсолютно расслабленным. Безграничные пространства Атлантики освежают и очищают. Я ощущал себя совершенно другим человеком.

Я не был больше легендой мира кино или божком для поклонения, я превратился в обыкновенного человека, который с семьей отправился на каникулы. Дети играли на верхней палубе, а мы с Уной заняли пару удобных кресел на палубе ниже. У меня было такое чувство, будто я наконец-то понял, что такое счастье, и от этого мне стало немного обидно.

Мы сидели и c любовью говорили о друзьях, с которыми попрощались, мы даже вспомнили о том, как дружелюбно меня встретили в офисе Иммиграционного департамента. Как быстро мы таем, почувствовав хорошее к себе отношение, и как быстро забываем о несправедливости.

Мы с Уной собирались устроить себе длинные каникулы и посвятить время всевозможным удовольствиям. А еще в наших желаниях присутствовал и деловой аспект – в Европе начинался прокат «Огней рампы». Иными словами, мы планировали получить удовольствие от совмещения отдыха и деловой активности.

На следующий день мы весело позавтракали в компании семьи Артура Рубинштейна и Адольфа Грина. Но в середине застолья Гарри Крокеру принесли радиограмму. Он хотел было спрятать ее в карман, но посыльный остановил его: «Они ждут ответа по беспроводной связи». Гарри прочитал послание, и лицо его потемнело, он извинился и вышел.

Немного позже он позвал меня к себе в каюту и прочитал сообщение. В нем говорилось, что мне запрещен въезд в Соединенные Штаты и если я захочу вернуться, мне придется предстать перед Иммиграционным советом и ответить на обвинения политического порядка, а также обвинения в моральной распущенности. Агентство «Юнайтед Пресс» спрашивало, хочу ли я сделать по этому поводу заявление.

Мои нервы были натянуты до предела. Мне было совершенно все равно, возвращаться в эту несчастную страну или нет. Мне хотелось ответить, что чем быстрее я выберусь из атмосферы ненависти и презрения, тем лучше, что я сыт по горло оскорблениями и ханжеством Америки и что все это мне просто осточертело. Но дело было в том, что все, чем я владел, оставалось в Штатах, и я приходил в ужас от того, что они могли найти способ конфисковать все, что мне принадлежало. Теперь я мог ожидать от них чего угодно, любой подлости. Поэтому я заявил, что вернусь в страну и отвечу на все обвинения, что моя въездная виза – это не просто «клочок бумажки», а документ, официально и добровольно выданный мне правительством Соединенных Штатов, и… бла-бла-бла.

На этом наш спокойный отдых на корабле закончился. Со всех частей света на борт летели радиограммы, которые требовали от меня заявлений. В Шербуре, где мы сделали первую остановку, прежде чем сойти на берег в Саутгемптоне, более сотни европейских журналистов поднялись на борт и просили меня дать им интервью. Мы договорились, что устроим для них часовую пресс-конференцию в судовом буфете после завтрака. Все они высказывали мне открытую симпатию, но атмосфера оставалась напряженной и безрадостной.

* * *

Во время поездки из Саутгемптона в Лондон меня не покидало тревожное чувство, но оно не было связано с запретом на въезд в США. Более всего меня волновала реакция Уны и наших детей на встречу с Англией. Ведь я долгие годы рассказывал им о красотах юго-западной части Англии – Девоншира и Корнуолла, а сейчас мы проезжали мимо мрачных кварталов с домами из красного кирпича и однообразных построек, бесконечными рядами взбиравшихся на холмы.

– Они все выглядят совершенно одинаково, – сказала мне Уна.

– Подожди немного, – ответил я, – мы только-только выехали из Саутгемптона.

И действительно, чем дальше мы отъезжали от города, тем красивее становилось вокруг.

В Лондоне поезд остановился на станции Ватерлоо, где нас встречала толпа поклонников, которые были полны признательности и энтузиазма, как и в старые добрые времена. Они приветственно махали руками и кричали.

– Покажи им всем, Чарли! – горланил один из них.

Это был по-настоящему теплый прием.

Наконец мы с Уной остались одни. Мы стояли у окна в наших апартаментах на пятом этаже отеля «Савой», и я смотрел на новый мост Ватерлоо. Он был красив, но, увы, теперь это мало что значило для меня – лишь то, что именно от него дорога вела назад, в мое детство. Мы стояли молча, наслаждаясь самой прекрасной в мире картиной большого города. Я всегда восхищался элегантностью площади Согласия в Париже, чувствовал энергию и мистику отражений заходящего солнца в Нью-Йорке, но ничто не могло сравниться с видом Лондона и Темзы из окна нашего отеля, как невозможно сравнивать естественную теплоту и человечность с искусственно созданным великолепием.

Я посмотрел на Уну. Она стояла, завороженная этим прекрасным зрелищем, и казалась гораздо моложе своих двадцати семи лет. Ей много пришлось пережить за годы жизни со мной, и сейчас, как и в течение всего этого времени, она была рядом со мной – смотрела на Лондон, и солнце играло в ее темных волосах. Я заметил одну или две тонкие серебристые ниточки, но промолчал, а когда она тихо сказала мне: «Мне нравится Лондон», я понял, что никогда не расстанусь с ней.

С тех пор как я побывал здесь в последний раз, прошло целых двадцать лет. Я смотрел на реку и изгибы ее русла, иногда берега выглядели уродливо, а современные формы зданий во многом портили пейзаж. Половина моего детства прошла среди этих грязных до черноты, пустующих домов.

Мы с Уной гуляли по Лестер-сквер и Пикадилли, захваченным хот-догами, барами с молочными коктейлями, киосками с едой и всякой всячиной на типичный американский манер. Мы смотрели на слонявшихся по улицам парней без головных уборов и на девушек в голубых джинсах. Я еще помнил время, когда для прогулок по Вест-Энду люди надевали желтые перчатки и держали в руках трости. Но старый мир ушел, а на его место пришел новый, и вот уже и глаза оценивают все по-другому, и эмоции появляются по совершенно другим поводам. Мужчины плачут, слушая джаз, а насилие превратилось в сексуальность. Время берет свое.

Мы взяли такси до Кеннингтона, чтобы посмотреть на дом № 3 на Поунелл-террас, но дом был пуст, его готовили к сносу. Мы остановились возле дома № 287 на Кеннингтон-роуд, где Сидни и я жили с моим отцом, а потом прошли через район Белгравия и увидели в окнах некогда великолепных частных домов свет неоновых ламп и клерков, склонившихся над столами. Вместо многих старых домов построили новые, словно спичечные коробки из стекла и цемента, и все это – во имя прогресса и преуспевания.

Проблем у нас было не счесть. В первую очередь нужно было вызволить наши сбережения из Америки. Это значило, что Уне придется совершить путешествие назад, в Калифорнию, и забрать все, что мы держали в депозитном хранилище банка. Ее не было целых десять дней. Вернувшись, она подробно рассказала обо всем, что произошло. В банке служащий долго изучал ее подпись, а потом удалился на совещание с банковским управляющим. Уна очень нервничала, пока они, наконец, не открыли наш депозитный сейф.

Покончив с делами в банке, она отправилась в наш дом в Беверли-Хиллз. Все выглядело так, будто мы и не уезжали, – кругом были цветы, и дом выглядел прекрасно. Она постояла в гостиной, поддавшись на мгновение своим чувствам. Немного позже она увиделась с Генри, нашим дворецким, он был родом из Швейцарии. Генри рассказал ей, что после нашего отъезда в дом два раза приезжали агенты ФБР и допрашивали его, интересуясь тем, что я за человек, что он знает об оргиях с голыми девицами, которые проходили в доме, и о многом другом.

Когда Генри сказал им, что я вел тихую, спокойную жизнь со своими женой и детьми, они начали шантажировать его, задавать вопросы о его национальности и о том, сколько лет он прожил в Америке, потребовав его паспорт.

Узнав об этом, Уна тут же раз и навсегда потеряла интерес к нашему дому. Ее не остановили даже слезы нашей служанки Хелен, которая расплакалась, когда Уна уезжала, – слезы только ускорили ее отъезд.

Друзья часто спрашивали меня, как я мог вызвать такую враждебность со стороны Америки и американцев. Я считаю, что моя позиция нонконформиста была и остается моим самым главным грехом. Я не коммунист, но я не вижу причин для того, чтобы их презирать.

Эта моя позиция оскорбила многих, включая и «Американский легион». Я не выступал против «Легиона» с точки зрения его полезных и конструктивных задач. Такие законы, как Билль о правах военнослужащих и льготы для ветеранов и их детей, очень важны и своевременны, но когда легионеры сами выходят за рамки закона и, прикрываясь патриотическими лозунгами, используют свою силу для нападок на других людей, это означает подрыв фундаментальных основ американской государственности. Эти ура-патриоты легко могут стать прародителями фашизма в Америке.

Во-вторых, я не согласен с самим существованием Комитета по расследованиям антиамериканской деятельности. Само название этой организации – будто удавка на горле, его можно трактовать совершенно различными способами. Любой американский гражданин со своим собственным, честным и открытым мнением может рассматриваться как потенциальный преступник, если это мнение не совпадает с официальным.

В-третьих, я никогда не пытался стать гражданином Соединенных Штатов. В Великобритании никто и никогда не рассматривал вопрос о том, сколько американцев живет в этой стране и как они зарабатывают себе на жизнь. Например, американский представитель кинокомпании «Метро-Голдвин-Майер», зарабатывавший четырехзначную сумму в неделю, жил и работал в Англии более тридцати пяти лет. Он никогда не был гражданином Великобритании, и никто его за это не преследовал.

Я пишу об этом не для того, чтобы извиняться. Когда я начал работать над этой книгой, то часто спрашивал себя, зачем я это делаю. Есть много причин, но только не желание извиняться. Я бы сказал, что в стране, где правили мощные кланы и теневое правительство, я вдруг стал их нежелательным противником и вследствие этого, к несчастью, потерял популярность среди американской публики.

* * *

Премьера «Огней рампы» должна была состояться в «Одеоне» на Лестер-сквер. Мне было трудно предположить, как зрители встретят фильм, ведь он не был похож на все предыдущие комедии Чаплина. Перед премьерой картину посмотрели журналисты. Со времени ее создания прошло довольно много времени, и я уже не мог рассматривать ее объективно, поэтому на просмотре она мне самому очень понравилась. Это не было самолюбованием, мне, как и любому другому человеку, может что-то нравиться, а что-то – нет. Но я никогда не «пускал слезу», как писали некоторые из репортеров. А если бы и так, то что с того? Если автор остается эмоционально глухим к своей работе, он вряд ли может рассчитывать на успех у публики. Если откровенно, то мне мои комедии нравятся больше, чем зрителям.

Премьера проходила под знаком благотворительности, поэтому на ней присутствовала принцесса Великобритании Маргарет. На следующий день фильм начали показывать по всей стране. В газетах отзывы не отличались особым восторгом, но это не помешало фильму побить все рекорды по посещаемости, и, несмотря на бойкот в Америке, доходы от его проката оказались самыми высокими по сравнению со всеми остальными моими фильмами.

Прежде чем отправиться из Лондона в Париж, Уна и я стали гостями лорда Страболджи на обеде в Палате лордов. Я сидел рядом с Гербертом Моррисоном и был удивлен тем, что он, социалист, поддерживал политику атомного сдерживания. Я сказал ему, что, каким бы количеством атомного оружия мы ни обладали, Англия все равно останется легкой мишенью для противника. Наше географическое положение вряд ли послужит утешением, после того как ядерный удар разложит нас всех на атомы. Я всегда был убежден, что политика нейтралитета была и есть самой лучшей стратегией для Англии. Даже при условии начала атомной войны статус нейтрального государства вряд ли может быть нарушен. Вот только Моррисон был не согласен со мной.

Я всегда удивляюсь тому, как много умных, образованных людей выступают за атомное оружие. На другом обеде я познакомился с лордом Солсбери, который думал так же, как и Моррисон. Я сразу почувствовал, что моя точка зрения по поводу ядерной стратегии не пришлась ко двору его светлости.

В этой связи мне хотелось бы высказать мнение по поводу сложившейся в мире ситуации – как я ее сегодня вижу. Современная жизнь, которая с каждым днем становится все сложнее и сложнее, и научно-технический прогресс XX века загоняют человека в ловушку, и он чувствует угрозу со всех сторон, становясь жертвой политики, научного прогресса и экономического развития. Мы становимся жертвами санкций, условностей и моральных ограничений.

Мы сами себя загнали в эти рамки, и виной этому – наша собственная общечеловеческая слепота. Мы слепо ввергли себя в уродство и хаос существования, позабыв о вере в культуру и нравственность. Все наши чувства пали под напором желания зарабатывать, владеть и управлять. Мы позволили этим желаниям полностью поработить нас и заставить не думать о последствиях.

Отсутствие разумных подходов и ответственности в развитии науки привело к тому, что политики стали управлять оружием массового поражения такой силы, что теперь от них зависит жизнь каждого живого существа на планете.

Эта безграничная власть, сосредоточенная в руках людей, чуждых ответственности и морали и настолько низких духом, насколько это только возможно, может привести к войне на истребление – мы слепо движемся к этой катастрофе.

Однажды доктор Оппенгеймер сказал мне: «Человечеством движет желание познавать новое». Да, это так, и это хорошо, но во многих случаях никто не думает о последствиях. Доктор согласился со мной. Многие ученые подобны религиозным фанатикам. Они устремляются вперед, глубоко веря, что их открытия всегда во благо, а их желание познавать всегда морально оправдано.

Человеческое существо – это животное с начальными инстинктами выживания. Именно поэтому изобретательность развивалась гораздо быстрее, чем душа, а современный научный прогресс давно опередил все нормы этического существования человека.

Альтруизм медленно движется по пути человеческого развития. Он спотыкается и медленно тащится вслед науке. Ему позволяют действовать только при возникновении особых обстоятельств. Ни альтруизм, ни филантропия не могут победить бедность – это под силу только диалектическому материализму.

Карлейль как-то сказал, что спасение мира зависит от тех, кто умеет думать, но, чтобы человек начал думать, он должен оказаться в очень сложных обстоятельствах.

И вот, расщепив атом и загнав самого себя в угол, человек вдруг задумался. Пришло время выбирать – или уничтожить себя, или образумиться. Само развитие науки вынуждает его сделать правильное решение. Я очень надеюсь, что в таких обстоятельствах альтруизм возьмет верх и добрая воля человека восторжествует.

Покинув Америку, мы оказались в другом мире. В Париже и Риме нас встречали подобно героям-победителям: мы завтракали с президентом Венсаном Ориолем, нас приглашали на завтрак в посольство Великобритании. Правительство Франции повысило меня до звания офицера Почетного легиона, и в тот же день я стал почетным членом Общества драматических авторов и композиторов. Меня очень тронуло письмо, которое я получил от президента общества месье Роже Фердинана. Вот перевод этого письма:

«Уважаемый мистер Чаплин, если и есть люди, которые удивляются оказанному вам приему, то им следует разобраться с причинами того, почему мы так любим и восхищаемся вами. В ином случае они вряд ли будут в состоянии рассуждать о человеческих ценностях и не поймут, сколько счастья и радости вы принесли всем нам за последние сорок лет. Они явно не смогут понять весь смысл того, чему вы нас учили, качества ваших шуток и тех теплых эмоций, которые вы нам подарили, а также и того, чего вам все это стоило. Таких людей можно назвать, по меньшей мере, неблагодарными.

Вы принадлежите к числу выдающихся личностей нашего мира, а ваша слава равна славе самых знаменитых из всех людей.

В первую очередь мы отдаем должное вашему гению. Порой мы злоупотребляем этим словом, но оно приобретает истинное значение, когда мы говорим о человеке, который не только прекрасный комедийный актер, но еще и автор, композитор, продюсер и, что более всего ценно, человек удивительной теплоты и великодушия. Вы с удивительной простотой совмещаете в своей душе все эти ценности, и это возвышает вас над другими безо всяких к тому усилий. Именно это и привлекает к вам миллионы других людей, сердца которых страдают точно так же, как и ваше. Но не только гениальность является мерилом вашего успеха, ее недостаточно, чтобы заслужить любовь и уважение людей. А ведь любовь – это именно то, чем вы так щедро делитесь с остальными.

Мы смотрели «Огни рампы» и смеялись от всего сердца, а когда плакали, то делали это искренне, потому что вы научили нас это делать. Говоря по правде, настоящая слава никогда не принадлежит одному. Слава живет и сохраняет ценность, только если служит добрым делам. Ваша победа в том, что вы делитесь своей щедростью и непосредственностью, которые не определяются правилами и условностями, но исходят непосредственно от вас и ваших переживаний, радости, надежд и разочарований. Все это понимают те, кто, несмотря на свою силу, нуждаются в жалости, доброте и уюте, те, кто забывает о своих горестях, когда вы делитесь с ними возможностью смеяться и находить утешение в смехе.

Вряд ли можно себе представить, какую цену вам пришлось заплатить за свое потрясающее умение делиться с нами своим смехом и горем. Мы можем только предположить или попытаться понять, через что вам пришлось пройти, чтобы научиться детально описывать все мелочи жизни, которые так глубоко трогают нас и которые вы берете из опыта своей собственной жизни.

У вас отличная память. Вы свято храните воспоминания о своем детстве. Вы ничего не забыли о тех тяжелых годах и лишениях и готовы поделиться своими переживаниями с другими и дать каждому немного надежды. Вы никогда не предавали свою тяжелую молодость, и слава так и не смогла отделить вас от вашего прошлого, а это так часто случается в нашей жизни.

Быть может, верность первым воспоминаниям – это одна из самых главных заслуг и одно из самых важных достоинств, и именно поэтому люди так восхищаются вами. Они живо воспринимают правду, которую вы несете с экрана. Вам всегда ясен путь к сердцам ваших зрителей. Нет в мире гармонии лучше, чем та, которая исходит из союза авторства, актерства и режиссуры и от одного человека, который использует свои таланты во имя добра и человечности.

Вы щедро делитесь своими талантами и не чувствуете преград в виде разнообразных теорий и даже техники исполнения. Ваша работа – это всегда признание, понимание и молитва. Каждый ваш герой – это вы, потому что он думает и чувствует вместе с вами.

Только один ваш талант смог полностью обезоружить критиков, и они тоже стали вашими поклонниками. А ведь это очень трудная задача. Они никогда не осмелятся обвинить вас в том, что вы одинаково склонны как к жанру устаревшей мелодрамы, так и к дьявольскому колориту Фейдо. Но так оно на самом деле и есть, а изящество, которым вы обладаете, ведет нас к творчеству Мюссе, хотя вы никому из них не подражаете и ни на кого из них не похожи, и это еще один секрет вашей славы.

Сегодня Общество драматических авторов и композиторов имеет честь с радостью приветствовать вас и прибавить к вашим многочисленным обязанностям, которые вы столь стоически исполняете, еще одну – мы просим вас присоединиться к нашему союзу и выслушать наши слова о любви и восхищении, а также о том, что вы являетесь одним из нас. Ведь это именно вы, мистер Чаплин, создаете истории и сюжеты для своих фильмов, ведь это вы пишете музыку и снимаете кино, а амплуа комедийного актера – это всего лишь счастливое дополнение к вашим талантам и достоинствам.

Сегодня здесь, с вами, все мы – французские писатели, драматурги, создатели кинофильмов, продюсеры. Мы все любим вас, любим по-разному, но мы знакомы с достойным и жертвенным тяжелым трудом, о котором так хорошо знаете и вы. Это серьезная, полная устремлений работа и желание двигаться вперед на благо публики, во имя ее смеха и печали, утраченной любви и сострадания, во имя мира, надежды и единения.

Спасибо, мистер Чаплин.

(Подпись) Роже Фердинан».

На премьере «Огней рампы» побывала вся блестящая публика, включая министров кабинета французского правительства и иностранных послов. Понятно, что посол США на премьере не появился.

В «Комеди Франсэз» в нашу честь дали специальное представление «Дон Жуана» Мольера, в котором были заняты самые знаменитые актеры Франции. В тот вечер фонтаны Пале-Рояля заработали и зажгли свои огни, и нас с Уной приветствовали молодые студенты «Комеди Франсэз», одетые в ливреи XVIII века и держащие канделябры с зажженными свечами в руках. Они проводили нас до входа в фойе театра, блиставшего великолепием самых красивых женщин Европы.

Точно так же нас принимали и в Риме, где мне вручили очередную награду. Я побывал на приеме у президента и министров кабинета. Довольно интересный эпизод произошел прямо перед предварительным показом «Огней рампы». Министр культуры предложил мне пройти в кинотеатр через заднюю дверь, чтобы избежать встречи с собравшимися у главного входа. Я удивился предложению и сказал, что если люди проявили терпение и долго стояли у входа только для того, чтобы увидеть меня, то я должен появиться перед ними. Министр продолжал убеждать меня, что гораздо лучше все-таки воспользоваться служебным входом и избежать проблем, при этом на лице у него было какое-то странное выражение. Я продолжал настаивать на своем, и он в конце концов сдался.

В тот вечер предварительный показ ничем не отличался от всех остальных. Мы подъехали на лимузине, и толпу отодвинули в самый конец улицы – я еще подумал, что слишком далеко. Со всей своей элегантностью и шармом я вышел из машины, обошел ее и оказался на середине улицы, где приветственно, в стиле генерала де Голля, взмахнул руками под светом вспышек и прожекторов. И в то же мгновение в меня полетели помидоры и всякие другие овощи. Я не сразу понял, что происходит, пока мой итальянский приятель, переводчик, не закричал сзади: «Никогда бы не поверил, что такое может случиться в моей стране!» Впрочем, в меня не попали, и мы быстро скрылись за дверью в кинотеатр. Тут до меня дошел весь юмор ситуации – я начал смеяться и никак не мог остановиться. Даже мой итальянский приятель не смог удержаться от смеха.

Чуть позже мы узнали, что нападавшими были молодые неонацисты. Надо сказать, что в их поступке не было ничего особо угрожающего, все больше походило на демонстрацию. Четверых из них немедленно арестовали, и полиция хотела знать, буду ли я возбуждать дело против них.

– Конечно нет, – ответил я, – они совсем еще мальчишки.

Ребятам было лет по четырнадцать-шестнадцать. На этом все и закончилось.

Незадолго до отъезда из Парижа в Рим мне позвонил Луи Арагон, поэт и редактор газеты «Леттр Франсэз». Он сказал, что Жан-Поль Сартр и Пабло Пикассо очень хотят со мной познакомиться. Я с удовольствием пригласил их на обед. Они предпочли встретиться в спокойном, непубличном месте, поэтому я просто пригласил их к себе в отель. Как только Гарри Крокер, мой пресс-атташе, услышал об этом, то едва ли не впал в истерику.

– Это сведет на нет все хорошее, что мы успели здесь сделать с тех пор, как покинули Штаты.

– Гарри, во-первых, мы не в Штатах, а во-вторых, эти три джентльмена – самые великие художники мира, – ответил я.

Ни Гарри, да и никто другой, еще не знал, что я принял твердое решение не возвращаться в США, где у меня все еще была собственность, от которой я пока не избавился. Гарри чуть было не заставил меня поверить в то, что наша встреча с Арагоном, Пикассо и Сартром была конспиративной сходкой заговорщиков, решивших покончить с демократией Запада. Однако все его страхи и опасения отнюдь не помешали ему взять автографы у «конспираторов». Естественно, Гарри не был приглашен на обед. Я сказал ему, что к нам должен был присоединиться Сталин, который не хотел, чтобы предстоящий разговор слышали третьи лица.

Я мало что могу рассказать о том вечере. Только Арагон мог немного изъясняться по-английски. Разговор с помощью переводчика можно сравнить со стрельбой по удаленным целям, когда требуется время, чтобы понять, поражена цель или нет.

Арагон был привлекательным мужчиной с резкими чертами лица. У Пикассо было интересное выражение лица – этакая смесь улыбки и удивления, которая более подходила для акробата или клоуна, а не для художника. У Сартра лицо было круглое, без каких-либо явных черт, но все вместе они делали его лицо живым и красивым. Он мало говорил, и трудно было понять, что у него на уме. Вечером, после обеда, Пикассо пригласил нас к себе в студию на левом берегу Сены – кстати, он до сих пор там иногда работает. Поднимаясь по лестнице, на двери квартиры этажом ниже я заметил объявление, которое гласило: «Студия Пикассо находится этажом выше. Спасибо».

Мы зашли в жалкую, похожую на амбар мансарду, в которой даже Чаттертон не захотел бы умирать. Комнату освещала подвешенная к балке электрическая лампочка, свет от которой падал на старую железную кровать и развалившуюся печку. У стены были сложены покрытые толстым слоем пыли полотна. Пикассо поднял одно, и это оказался Сезанн, да еще какой! Он продолжал показывать картины одну за другой, и мы получили возможность полюбоваться пятьюдесятью шедеврами. Я хотел даже предложить ему круглую сумму за все, просто чтобы освободить мансарду от накопившегося хлама. Да, в этом горьковском «дне» была настоящая золотая жила.