Глава тридцать первая

После премьеры фильма в Париже и Риме мы вернулись в Лондон, где прожили еще несколько недель. Мне предстояло найти дом для семьи. Друзья предложили уехать в Швейцарию. Конечно же, я бы хотел остаться в Лондоне, но мы боялись, что здешний климат может не подойти детям, а еще мы сильно опасались блокировки наших счетов.

И вот с чувством легкой грусти мы собрали вещи и отправились в Швейцарию. На короткое время мы остановились в Лозанне, в отеле «Бо-Риваж», прямо на берегу озера. Стояла осень, погода хмурилась, но горы были, как всегда, красивы.

Поиски подходящего жилья заняли около четырех месяцев. Уна ждала пятого ребенка и сказала, что из роддома ехать в отель не собирается. Ее категоричность подстегнула меня, я активизировал поиски, и наконец мы решили поселиться в поместье Мануар-де-Бан, в местечке Корсье, что чуть выше Вевё. К приятному удивлению, мы стали обладателями пятнадцати гектаров земли с великолепным садом, где росли вишневые деревья, сладчайшие зеленые сливы, яблони и груши. На огороде выращивали клубнику, вкуснейшую спаржу и кукурузу, и впоследствии, когда наступал сезон, мы часто устраивали туда паломничество. Перед террасой дома была огромная поляна гектара в два, на которой росли высокие деревья, вдали за ними блестело озеро и возвышались горы.

В Вевё я обзавелся опытными помощниками. В первую очередь это была мисс Рэйчел Форд, которая помогла нам устроиться на новом месте, а потом стала моим бизнес-менеджером, и мадам Бюрнье, мой швейцарско-английский секретарь. Именно ей пришлось перепечатывать эту книгу несколько раз.

Мы были немного озабочены великолепием места и сомневались, сможем ли позволить себе жить здесь. Но когда прошлый владелец назвал нам сумму расходов на содержание дома и всего остального, мы поняли, что отлично укладываемся в бюджет. Именно так мы и оказались жителями местечка Корсье с населением в тысячу триста пятьдесят человек.

Для того чтобы полностью освоиться на новом месте, нам понадобилось около года. Тем временем дети пошли учиться в школу в Корсье. Там преподавали на французском, и для них резкий переход с английского мог вызвать проблемы, в том числе и психологического характера, о чем мы очень беспокоились. Но дети быстро заговорили по-французски, и было очень трогательно наблюдать, как быстро и легко они адаптируются к новой жизни в Швейцарии. Даже Кей-Кей и Пинни, няни наших детей, стали худо-бедно говорить по-французски.

Обосновавшись на новом месте, мы с Уной стали постепенно избавляться от всего, что нас связывало с Соединенными Штатами. Этот процесс занял довольно много времени. Для начала я отправился в Консульство США и вернул свою въездную визу, заявив, что не желаю возвращаться в страну.

– Значит, решили не возвращаться, Чарли?

– Да, именно так, – чуть ли не извиняясь, ответил я. – Я уже немного староват, чтобы участвовать во всей этой чехарде.

Служащий промолчал, но потом все же добавил:

– Вы всегда сможете получить обычную визу, чтобы вернуться.

Я улыбнулся и покачал головой.

– Я решил остаться в Швейцарии.

Мы пожали друг другу руки, и на этом все закончилось.

Уна решила отказаться от своего американского гражданства. Во время визита в Лондон она сообщила в посольство США о своем решении. Ей ответили, что вся процедура займет минут сорок пять, нужно будет выполнить кое-какие формальности.

– Что за чушь! – сказал я Уне. – Ждать так долго, да это просто смешно! Я пойду вместе с тобой.

В посольстве на меня вдруг нахлынули воспоминания обо всех оскорблениях и обвинениях, которые я пережил в Америке, и я почувствовал себя пузырем, готовым лопнуть в любую минуту. Громким голосом я потребовал, чтобы к нам вышел начальник иммиграционного отдела. Бедная Уна была сильно напугана моим поведением. Наконец, открылась одна из дверей, ведущих в комнату, и к нам вышел работник посольства.

– Добрый день, Чарли, не пройдете ли вы и миссис Чаплин в кабинет?

Должно быть, он прочитал мои мысли и сразу же пояснил:

– Гражданин США, отказывающийся от гражданства, должен находиться в здравом уме и сознавать, что он делает. Именно поэтому введена процедура опроса, она направлена на защиту каждого гражданина США.

Его слова подействовали на меня успокаивающе.

Это был человек старше пятидесяти лет.

– Я видел ваше выступление в Денвере в 1911 году, в старом театре «Эмпресс», – сказал он, приветливо глядя на меня.

Я, конечно, тут же растаял, и мы немного поболтали о старых добрых временах.

Когда все формальности были улажены и последняя бумага подписана, мы попрощались, улыбаясь друг другу, и мне даже стало досадно, что я ничего не почувствовал в этот момент.

* * *

В Лондоне мы иногда встречались с друзьями, среди которых были Сидни Бернстайн, Айвор Монтегю, сэр Эдуард Беддингтон-Беренс, Дональд Огден Стюарт, Элла Уинтер, Грэм Грин, Дж. Б. Пристли, Макс Рейнхардт и Дуглас Фэрбенкс-младший. Мы редко встречались со многими из них, но меня утешала уже одна мысль, что они есть. Это как во время долгого плавания ты уверен, что в одном из портов всегда найдешь добрых старых знакомых.

В один из наших приездов в Лондон нам передали, что Хрущев и Булганин хотят познакомиться и приглашают нас на прием, организованный Советским посольством в отеле «Кларидж». Мы приехали, когда вестибюль отеля был заполнен большим количеством улыбавшихся и возбужденных гостей. С помощью одного из представителей посольства мы стали пробираться сквозь толпу. Внезапно в противоположной стороне зала мы увидели Хрущева и Булганина, они тоже пытались пробраться сквозь толпу, но им это никак не удавалось, и, судя по раздраженным лицам, они решили отступить назад.

Но даже в минуты сильного раздражения Хрущев не терял чувства юмора. Как только он отправился к выходу, наш сопровождающий громко крикнул:

– Хрущев!

Тот только отмахнулся, всем своим видом показывая, что устал от всей этой толкотни.

– Хрущев! Чарли Чаплин! – закричал наш спутник.

И вот тут и Хрущев, и Булганин остановились, обернулись и разом улыбнулись. Мало сказать, что я был польщен, – я был чрезмерно польщен. Прямо среди толпы людей нас представили друг другу.

Честно говоря, эта «угроза» не очень-то обеспокоила меня. Я был глубоко уверен в том, что наши великолепные фильмы – прекрасное оружие в борьбе с любыми конкурентами. Но другие так не думали.

Нам удалось стать в кружок, чтобы сфотографироваться. Из-за шума и гама я не мог ничего сказать.

– Давайте пройдем в другую комнату, – предложил Хрущев.

В толпе наши намерения не остались незамеченными, и великая битва за место рядом с Хрущевым возобновилась с новой силой. С помощью четверых помощников нам удалось вырваться из объятий напирающих гостей и скрыться в соседней комнате. Оказавшись там, мы все как по команде громко вздохнули. Теперь у меня появился шанс хоть что-то сказать. Накануне Хрущев произнес великолепную речь о добрых намерениях, с которыми он приехал в Лондон. Она была словно луч солнца, пробившийся сквозь облака, о чем я ему и сказал, добавив, что она вселяет надежду о мире в сердца миллионов людей.

Нас перебил американский журналист:

– Господин Хрущев, как я знаю, ваш сын провел всю ночь, развлекаясь в Лондоне.

Хрущев с усмешкой ответил:

– Мой сын – серьезный молодой человек, он усердно учится и скоро станет инженером, но я очень надеюсь, что он все же находит время повеселиться.

Через несколько минут Хрущеву сообщили, что с ним хотел бы встретиться мистер Гарольд Стассен. Хрущев с хитрой улыбкой повернулся ко мне:

– А вы не будете возражать, ведь он – американец?

– Совсем нет, – засмеялся я в ответ.

Чуть позже в комнату с трудом протиснулись мистер и миссис Стассен и мистер Громыко. Хрущев извинился, сказав, что присоединится к нам через несколько минут, и отошел в дальний угол комнаты вместе со Стассеном и Громыко.

Чтобы поддержать разговор, я спросил у миссис Громыко, собирается ли она возвращаться в Россию. Она ответила, что едет обратно в США. Я заметил, что они с мужем уже очень долгое время работают в Америке. Она смущенно рассмеялась и сказала:

– А я совсем не против, мне там нравится.

– Не думаю, что настоящая Америка – это Нью-Йорк или Тихоокеанское побережье. Лично я очень люблю Средний Запад, который гораздо интереснее, особенно такие места, как Северная и Южная Дакота, Миннеаполис и Сент-Пол. Именно там живут настоящие американцы.

– О! Я так рада услышать это от вас! Мы с мужем из Миннесоты! – внезапно воскликнула миссис Стассен, затем немного нервно засмеялась и повторила: – Я так рада!

Думаю, она ожидала, что я буду проклинать Америку, пытаясь отыграться за все удары, которые получил от этой страны. Но я не чувствовал злости, а если бы даже и почувствовал, то ни за что бы не обрушил ее на такую очаровательную женщину, как миссис Стассен.

Я понял, что серьезная беседа Хрущева с собеседниками затянулась, и мы с Уной решили откланяться. Заметив, что мы встали, Хрущев покинул Стассена и подошел к нам, чтобы попрощаться. Мы пожали друг другу руки, и я посмотрел на Стассена. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел прямо перед собой. Я попрощался, обратившись ко всем, за исключением американского посла, и считаю, что с дипломатической точки зрения поступил правильно. В целом же Стассен произвел на меня неплохое впечатление.

Следующим вечером мы с Уной ужинали в «Гриле», одном из ресторанов в гостинице «Савой». Мы уже заканчивали десерт, когда перед столиком остановились сэр Уинстон Черчилль и его супруга. Я не видел Черчилля, да и не общался с ним с 1931 года. После премьеры «Огней рампы» мне позвонили из «Юнайтед Артистс» наши дистрибьюторы и спросили о разрешении показать фильм Уинстону Черчиллю в частном порядке, у него дома. Я ответил, что буду весьма польщен. Через несколько дней я получил прекрасное письмо, в котором сэр Уинстон благодарил меня и рассказывал, как ему понравился фильм.

И вот теперь Черчилль скалою нависал над нашим с Уной столиком.

– Так-так! – сказал он.

Мне послышались какие-то осуждающие нотки в этом его «так-так».

Улыбаясь, я вскочил со стула и представил Уну, которая уже собралась уходить. После этого я попросил разрешения присоединиться к Черчиллям на чашку кофе. Леди Черчилль сказала, что прочитала в газетах о нашей с Хрущевым встрече.

– Я всегда ладил с Хрущевым, – сказал сэр Уинстон.

В процессе разговора я заметил, что Черчилль выглядит немного обиженным. Понятно, что много чего произошло с 1931 года. Он спас Англию, продемонстрировав мужество и вдохновляющее красноречие, но я всегда считал, что его речь в Фултоне ничего не принесла, кроме обострения «холодной войны».

Разговор перешел на «Огни рампы». В конце нашей беседы Черчилль спросил:

– Два года назад я послал вам письмо, в котором поздравил вас с успехом. Вы его получили?

– О да, конечно! – с энтузиазмом ответил я.

– Ну, а тогда почему не ответили?

– Я не думал, что должен был, – извиняясь, сказал я.

Но этот ответ его не устроил.

– М-да-а-а, – недовольно протянул он, – я уж было подумал, что вы решили проигнорировать меня.

– Да что вы, конечно же нет!

– Ну ладно, – сказал сэр Уинстон так, словно решил меня простить. – Мне всегда нравились ваши фильмы.

Я был совершенно очарован простотой этого великого человека, который помнил о том, что не получил от меня ответа на письмо два года назад. Ну, а если говорить о его политических взглядах, то я никогда их не разделял.

– Я здесь не для того, чтобы руководить развалом Британской империи, – как-то раз сказал Черчилль.

Хоть это и громко прозвучало, но абсолютно не имело отношения к действительности.

Развал империи не является ни результатом какой-либо политики, ни революции, ни коммунистической пропаганды, ни бунтов и даже не речей уличных ораторов. Совсем наоборот, заговорщиками выступают международные источники всевозможной рекламы – радио, телевидение и кино; автомобили и тракторы, достижения науки, развитие коммуникаций и многое другое. Именно они несут ответственность за распад современных империй.

* * *

Вскоре после возвращения в Швейцарию я получил письмо от Неру с рекомендательной запиской от леди Маунтбеттен. Она уверяла меня, что у нас с Неру очень много общего. Он проезжал мимо Корсье, и мы могли бы договориться о встрече. Но Неру проводил очередную ежегодную конференцию послов в Люцерне и написал мне, что был бы рад, если бы я приехал к нему и переночевал в Люцерне, а на следующий день он мог бы отвезти меня в Мануар-де-Бан. Я согласился и поехал в Люцерну.

Я был удивлен встретить такого же невысокого человека, как и я сам. Его дочь – миссис Ганди – тоже присутствовала на встрече, она оказалась милой и спокойной женщиной. Неру произвел на меня впечатление активного, аскетичного и эмоционального человека с очень живым и аналитическим умом. Сперва он вел себя немного скованно, пока мы не покинули Люцерну и не приехали в Мануар-де-Бан, где я пригласил его на ланч. Его дочь ехала во второй машине, ей нужно было добраться до Женевы. В дороге у нас была очень интересная беседа. Он с уважением говорил о лорде Маунтбеттене, генерал-губернаторе Индии, который блестяще справился с проблемой деколонизации Индии.

Я задал вопрос о будущем идеологическом курсе развития Индии.

– Курс может быть любым, главное – чтобы все развивалось на благо народа Индии, – сказал Неру, добавив, что они уже приняли пятилетний план развития страны.

Он великолепно ораторствовал во время всей поездки, в то время как его шофер мчался со скоростью около ста километров в час, а может быть, и больше, пролетая по опасным узким участкам и крутым поворотам. Неру с воодушевлением рассказывал мне о политике своей страны, но я должен признаться, что пропустил половину сказанного мимо ушей, поскольку больше всего меня заботила собственная безопасность на заднем сиденье мчавшегося автомобиля. Визжали тормоза, нас резко бросало вперед и назад, но Неру ничего этого не замечал. Слава богу, я получил возможность передохнуть, когда машина остановилась на перекрестке и дочь Неру вышла из своего автомобиля, чтобы с нами попрощаться. Тут Неру превратился в любящего и заботливого отца, он обнял дочь и ласково сказал: «Береги себя», хотя, по-моему, именно она должна была пожелать это своему отцу.

* * *

Во время корейского кризиса, когда весь мир замер в ожидании страшной развязки, мне позвонили из китайского посольства и попросили разрешения показать «Огни рампы» в Женеве для Чжоу Эньлая, который был ключевой фигурой в вопросе о войне и мире во время конфликта.

На следующий день премьер-министр пригласил нас пообедать с ним в Женеве, но еще до того, как мы выехали в Женеву, позвонил секретарь и сказал, что его превосходительство может задержаться, так как на конференции возникли дела, требовавшие неотложного решения. Он добавил, что премьер-министр присоединится к нам за обедом чуть позже и нам не следует его ждать.

Когда мы приехали, то с удивлением обнаружили, что Чжоу Эньлай уже ждал нас на ступеньках у входа в свою резиденцию. Как и всем людям в мире, мне не терпелось узнать, что же произошло на конференции, о чем я сразу и спросил. Он позаговорщицки похлопал меня по плечу:

– Все прошло как надо, мы пришли к мирному соглашению несколько минут назад.

Я слышал много интересных историй о том, как коммунисты вынуждены были отступить в глубину Китая в тридцатых годах и как потом под руководством Мао Цзэдуна небольшая кучка активистов пережила реорганизацию и отправилась маршем на Пекин, получая повсеместную военную поддержку. Этот марш был поддержан всеми шестьюстами миллионами жителей страны.

В тот вечер Чжоу Эньлай рассказал нам волнующую историю о триумфальном появлении Мао Цзэдуна в Пекине. Более миллиона человек собрались приветствовать его. На площади была установлена большая трибуна, метров пять в высоту, и по мере того как Мао поднимался вверх по лестнице, его голова, а потом и вся фигура медленно появлялась под рев миллионной толпы. Это рев усиливался до того момента, пока фигура вождя полностью не появилась на трибуне. Великий Мао Цзэдун, покоритель Китая, оглядел миллионную толпу на площади и вдруг закрыл лицо руками и заплакал.

Во время того знаменитого похода Чжоу Эньлай всегда был рядом с вождем и делил с ним все трудности и лишения, а я смотрел на его волевое и симпатичное лицо и удивлялся, насколько спокойно и молодо он выглядел.

Я рассказал ему, что в последний раз был в Китае, в Шанхае, в 1936 году.

– О да, – сказал он, задумавшись, – это было еще до начала нашего похода.

– Ну, теперь вам никуда далеко ходить не надо, – решил я пошутить.

За обедом мы пили китайское шампанское (кстати, весьма неплохое) и произносили множество тостов – на русский манер. Я произнес тост за будущее Китая и сказал, что, хоть и никогда не был коммунистом, всецело присоединяюсь к народу Китая в его желании сделать мир лучше для себя и для всех остальных людей на свете.

* * *

В Вевё у нас с Уной появились новые друзья, среди них были Эмиль Россье и Мишель Россье с их семьями. Эмиль познакомил меня с пианисткой Кларой Хаскил. Она жила в Вевё и всегда, когда была в городе, вместе с семьями обоих Россье приходила к нам на обед, после которого садилась за рояль. Ей было уже за шестьдесят, но она была на пике своей славы и ездила со своими знаменитыми концертами по Европе и Америке. В 1960 году она поскользнулась и упала со ступеньки поезда в Бельгии и умерла в больнице.

Я часто слушаю ее пластинки, особенно последнюю, которую она записала незадолго до смерти. Прежде чем я начал переписывать свою автобиографию в шестой раз, я поставил пластинку с Третьим фортепьянным концертом Бетховена в исполнении Клары и оркестра под управлением Маркевича. Эта музыка всегда казалась мне настоящим, близким к идеалу произведением искусства, она и воодушевила меня закончить эту книгу.

Если бы мы не были столь заняты своими семейными делами, то могли бы вести активную светскую жизнь в Швейцарии, поскольку нашими соседями являются королева Испании, граф и графиня Шевро д’Антрег, которые очень тепло к нам относятся, звезды современного кино и писатели. Мы часто встречаемся с Джорджем и Бенитой Сандерс и Ноэлом Кауардом, который живет поблизости.

С наступлением весны к нам приезжают многие наши американские и английские друзья. Трумен Капоте, который работает в Швейцарии, часто бывает нашим гостем. На Пасху мы с детьми обычно уезжаем на юг Ирландии, и этого вся наша семья ждет каждый год.

Летом мы в шортах ужинаем на террасе и остаемся там до десяти часов, пока не наступят сумерки. Иногда мы путешествуем в Париж или Лондон, а иногда в Венецию или Рим, до которых можно добраться всего за пару часов.

В Париже мы часто и с удовольствием проводим время с нашим дорогим другом Полем Луи Вейлером, который каждый август приглашает нашу семью провести месяц в его поместье Ля Рен Жан, на берегу Средиземного моря. Это очень красивое место и настоящий рай для детей, где они наслаждаются купанием и катанием на водных лыжах.

Друзья часто спрашивают меня, не скучаю ли я по Соединенным Штатам, по Нью-Йорку. Я отвечаю, что нет. Америка изменилась, и Нью-Йорк изменился вслед за ней. Гигантский размах индустриального строительства, развитие прессы, телевидения и коммерческой рекламы навсегда оттолкнули меня от Америки и ее образа жизни.

Мне гораздо больше нравится другая сторона медали – тихая и простая жизнь, которую я в состоянии чувствовать, а не шикарные улицы и небоскребы – вечные памятники большому бизнесу и великим достижениям.

Мне потребовалось больше года, чтобы вывести все мои активы из Америки. До 1955 года Соединенные Штаты требовали от меня уплаты налогов от прибыли, полученной за «Огни рампы», утверждая, что в то время я все еще проживал в США, забыв, что они запретили мне въезд в страну еще в 1952 году. С тех пор у меня не было официального юридического адреса, и мой американский адвокат сказал мне, что у меня почти нет шансов вернуться в страну и успешно защитить свои права.

Я продал все свои доли в американских компаниях и избавился от всего, что мне раньше принадлежало в этой стране, и теперь мог спокойно послать Америку куда подальше. В то же время я не хотел попадать под защиту другой страны, что потребовало бы выполнения уже других обязательств, поэтому договорился о выплате значительно меньшей суммы по сравнению с той, которую с меня требовали.

И все же мне было по-человечески грустно рвать последние связи с Америкой. Когда Хелен, наша служанка в Беверли-Хиллз, узнала, что мы не собираемся возвращаться в Штаты, то написала нам письмо:

«Дорогие мистер и миссис Чаплин, я написала вам очень много писем, но ни одного не отправила. Кажется, что с тех пор, как вы уехали, все пошло не так, я никогда не скучала по кому-то так сильно, разве что по моим родным. Но все, что происходит, настолько никчемно и несправедливо, что я просто не могу прийти в себя. И вот теперь нам сообщили то, чего мы все ждали и так боялись, – упаковать все, что есть. В это трудно поверить, этого просто не может быть, но мы упаковали все, и каждая вещь полита нашими слезами. От горя у меня все время болит голова, и я просто не знаю, как вы, дорогие мои, все это переносите. Пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА, миссис Чаплин, не дайте мистеру Чаплину продать этот дом, сделайте все, что в ваших силах! Каждая из комнат до сих пор выглядит так, как раньше, хоть в них и остались-то только занавески да ковры. Мне так нравится этот дом, что я ни за что не дам кому-то чужому жить здесь. Вот если бы у меня были деньги! Но все это, конечно, глупо и бесполезно. Избавьтесь от всего, что вам не нужно, но только, ПОЖАЛУЙСТА, не продавайте дом. Я знаю, мне не следовало бы писать все это, но я ничего не могу с собой поделать, я все равно всегда буду думать о том, что придет день, когда вы все вернетесь. Миссис Чаплин, я заканчиваю, я уже три письма вам написала, но для них нужно купить большие конверты. Передавайте мой привет всем и простите, что пишу карандашом, даже моя ручка сломалась.

Искренне ваша, Хелен».

А еще мы получили письмо от Генри, нашего дворецкого:

«Дорогие мистер и миссис Чаплин, я уже давно не писал вам, потому что долго мучился с тем, чтобы написать все правильно на своем швейцарско-английском. Несколько недель назад мне очень посчастливилось – я посмотрел «Огни рампы». Это был частный показ, меня мистер Рансер пригласил. Там было еще двадцать человек. Миссис и мистер Сидни Чаплин, мисс Рансер и Ролли – это все, кого я знаю. Я сел сзади, чтобы побыть одному и подумать, и правильно сделал. Я, может, и смеялся громче всех, но и слезы лил еще как.

Я ничего лучше этой картины не видел. Ее никогда не показывали в Лос-Анджелесе. По радио иногда запускают музыку из «Огней рампы». Красивая музыка. Она сильно волнует меня, когда я ее слушаю. Но они никогда не говорят, что музыку сочинил мистер Ч. Здорово, что ребятишкам нравится в Швейцарии. Конечно, взрослым труднее привыкать к чужой стране, но Швейцария действительно одна из лучших. Лучшие школы в мире. Самая старая республика в мире, еще с 1191 года. Первого августа у нас там празднуют вместо 4 июля День независимости. Ну, не праздник, но вы увидите огни на всех горных вершинах. В общем, одна из самых консервативных и процветающих стран. Я уехал оттуда в Южную Африку еще в 1918-м. А потом возвращался два раза. А еще два срока отслужил в швейцарской армии. Я ведь родился в Санкт-Галлене, это на востоке Швейцарии. У меня один брат в Берне живет, а второй все там, в Санкт-Галлене.

Мои наилучшие пожелания всем вам.

Икренне ваш, Генри».

Я все еще продолжал выплачивать жалованье всем, кто работал для меня в Калифорнии, но теперь, когда я остался на постоянное жительство в Швейцарии, больше не мог себе этого позволить. Я выплатил каждому выходное пособие и бонус, общие выплаты составили около восьмидесяти тысяч долларов. Эдна Пёрвиэнс тоже получила свой бонус, но кроме этого она числилась работающей у меня на студии до последнего дня своей жизни.

Во время отбора артистов для «Месье Верду» я подумал, что Эдна могла бы сыграть роль мадам Гросне. Я не видел Эдну уже около двадцати лет, она никогда не появлялась на студии, поскольку каждую неделю чек с ее жалованием отправляли ей по почте. Позже она призналась, что была больше удивлена, чем обрадована, когда получила вызов на студию.

После того как Эдна приехала, ко мне в гримерную зашел наш оператор Ролли. Так же, как и я, он не видел Эдну целых двадцать лет.

– Она уже здесь, – сообщил он, и его глаза сверкали. – Конечно, она уже не та, но прекрасно выглядит!

Ролли сказал, что Эдна ждет меня снаружи, на лужайке.

Мне не хотелось устраивать эмоциональную сцену встречи после долгой разлуки, поэтому я вышел по-деловому, всем видом демонстрируя, будто с тех пор, как мы виделись, прошла всего пара недель.

– Так-так! Наконец-то мы до тебя добрались, – как можно более приветливо сказал я.

Я видел, как дрожали ее губы, когда она улыбалась, и потому быстро перевел разговор на то, почему пригласил ее на студию, и с жаром принялся рассказывать о фильме.

– Это звучит отлично, – с интересом сказала Эдна, она всегда была большой энтузиасткой.

Она прочитала кое-что из предложенной роли, и это звучало совсем неплохо. Хочу только сказать, что во время нашего общения меня не отпускало чувство ностальгии – Эдна четко ассоциировалась с моими ранними успехами, с теми днями, когда мы были уверены, что все самое лучшее было впереди!

Эдна очень старалась, но все было бесполезно, на роль требовалась актриса с европейской изысканностью, а этим Эдна, увы, не обладала. Я поработал с ней три или четыре дня, прежде чем понял, что она не подходит. Эдна приняла известие скорее с облегчением, чем с разочарованием. С тех пор я не видел ее и не слышал о ней, пока не пришло письмо, в котором она написала, что получила от меня свой бонус:

«Дорогой Чарли, первый раз за все время я пишу тебе и благодарю за твою долгую дружбу и за все, что ты для меня сделал. В молодости у нас никогда не было столько проблем, и я знаю, что тебе пришлось пережить много бед. Хочется верить, что твоя чаша счастья теперь полна, и рядом с тобой твоя очаровательная жена и дети…

(Далее Эдна пишет о своей болезни и огромных тратах на докторов и сиделок, но заканчивает письмо, как всегда, в своем уникальном стиле – шуткой.)

Я тут один смешной анекдот услышала. Парня посадили в ракету, запечатали, как надо, и отправили в космос, чтобы посмотреть, как далеко он улетит. Ему строго велели следить за высотой и считать. И вот он, бедный, считает: 25 000-30 000–100 000-500 000. Тут он не выдержал и воскликнул: «О Господи!» – и вдруг мягкий и тихий голос ответил: «Н-да-сссс?»

Пожалуйста, Чарли, прошу тебя, напиши мне что-нибудь поскорее. И пожалуйста, возвращайся к нам – ты должен жить здесь, с нами.

Твой самый искренний и лучший почитатель.

Люблю, Эдна».

За все долгие годы нашего общения я никогда не писал Эдне, мы всегда общались в студии. Ее последнее письмо было ответом на мое, в котором я писал, что она по-прежнему будет получать свое жалованье.

«13 ноября 1956 г.

Дорогой Чарли, это опять я, пишу тебе с сердцем, преисполненным благодарности. Я снова в больнице («Кедры Ливана»), мою шею подвергают кобальтовому облучению. Это сущий ад, другого такого нет! Но надо лечиться, пока я еще могу пошевелить хоть пальцем. Говорят, что это самый эффективный курс лечения, что меня немного утешает. Надеюсь, меня отпустят домой в конце недели, а потом я стану амбулаторным пациентом (было бы прекрасно!). Слава богу, что внутренние органы не поражены и болезнь имеет локальный характер, по крайней мере, мне так говорят. И все это напоминает мне о парне, стоящем на углу Седьмой авеню и Бродвея. Он рвал бумагу на мелкие клочки и бросал их по ветру. Подошел полицейский и спросил беднягу, чем это тот занимается. Парень ответил:

– Да вот, слонов отгоняю.

– Да нет здесь у нас никаких слонов, – удивился полицейский.

– Вот видите, значит, помогает, – ответил парень.

Вот такая у меня глупая шутка дня, ты уж прости.

Надеюсь, у тебя дома все в порядке и ты наслаждаешься заслуженным отдыхом.

Искренне твоя, Эдна».

Вскоре после этого Эдна умерла. Мы стареем, а мир вокруг все молодеет и молодеет, и молодость берет свое. А мы, пожившие на этом свете, потихоньку отдаляемся от мира и идем по только нам одним ведомым дорогам.

Пришло время заканчивать мою одиссею. Я хорошо понимаю, что время и обстоятельства всегда были на моей стороне. Мною восхищался весь мир, меня любили и ненавидели. Мир дал мне все самое лучшее и совсем немного самого плохого. Что бы со мною ни происходило, несмотря на все превратности судьбы, я всегда был глубоко уверен, что все хорошее и плохое также переменчиво, как и облака, летящие по небу. Эта вера в моем сердце помогла мне пройти через беды и горести и с готовностью воспользоваться удачей. У меня нет готовой схемы, по которой можно было бы жить, равно как и нет особой философии – ни умной, ни глупой, я знаю только одно: мы все должны бороться за свою жизнь. Признаюсь, что порой я бываю и противоречивым – раздражаюсь по мелочам и остаюсь совершенно равнодушным к чему-то очень серьезному.

Тем не менее моя жизнь сегодня воодушевляет меня гораздо больше, чем когда-либо ранее. Я здоров и полон творческих планов, мне хочется снимать кино, и может, я буду снимать не себя, а других. Я хочу писать сценарии для своих детей и уже их снимать в кино, ведь некоторые из них весьма талантливы. Я по-прежнему амбициозен и никогда не перестану работать, ведь так много еще хочется сделать. Мне нужно закончить несколько сценариев, а еще я намерен написать пьесу и оперу, если позволит время.

Шопенгауэр когда-то писал, что счастье – это неправильное состояние души. Я с ним не согласен. За последние двадцать лет я узнал наконец, что такое счастье. Мне повезло жениться на прекрасной женщине. Мне бы хотелось написать об этом еще больше, но ведь это моя настоящая любовь, и красивее, чем она, нет ничего на свете, а рассказать о таком чувстве просто невозможно. Каждый день меня поражают глубина и красота ее души. Даже когда она просто, с достоинством идет передо мной по узкой улочке Вевё и я смотрю на ее маленькую изящную фигурку, зачесанные назад темные волосы с мельканием серебряных нитей, меня накрывает волна любви и восхищения тем, что она у меня есть, и от счастья перехватывает дыхание.

Счастливый, я иногда сижу на нашей открытой террасе, любуясь закатом, и смотрю далеко вдаль – на зеленую лужайку, на водную гладь озера, на умиротворяющие горы – и, не думая ни о чем, наслаждаюсь их волшебной безмятежностью.