Глава двадцать девятая

Занимаясь своими личными делами, я не очень-то следил за тем, как идут дела в нашей «Юнайтед Артистс». И вот юрист компании сообщил мне, что ее долг составил один миллион долларов. В самые удачные годы общая прибыль компании составляла от сорока до пятидесяти миллионов долларов в год. Правда, я получал дивиденды от этой прибыли всего лишь два раза в жизни. Во времена расцвета компания приобрела двадцать пять процентов акций четырехсот кинотеатров в Англии, не заплатив при этом ни пенни. Я не знаю точно, как это происходило, но думаю, что акции мы получили взамен гарантий о том, что будем прокатывать свои фильмы в этих кинотеатрах. Многие другие крупные американские кинокомпании покупали доли в сетях британского кинопроката точно таким же образом. В свое время мы были владельцами акций британского конгломерата «Рэнк Организейшн» на сумму в десять миллионов долларов.

Однако учредители «Юнайтед Артистс» один за другим продали свои акции компании, что значительно уменьшило ее наличный капитал. В этих условиях я неожиданно обнаружил, что являюсь владельцем пятидесяти процентов акций компании, долг которой составлял миллион долларов. Другая половина акций принадлежала Мэри Пикфорд. Она написала мне эмоциональное письмо, предупреждая, что банки уже начали отказывать нам в кредитовании. Меня это известие не очень обеспокоило, потому что компания и раньше была в долгах, но во всех случаях нас выручали популярные фильмы. Более того, я только что снял «Месье Верду» и предполагал, что он соберет очень хорошие деньги. Артур Келли, мой представитель, прогнозировал общую прибыль от фильма в размере двенадцати миллионов долларов. Если так, то миллионный долг будет погашен, а чистая прибыль компании составит еще один миллион долларов.

Я устроил частный показ нового фильма для друзей в Голливуде. Томас Манн, Лион Фейхтвангер и другие стоя аплодировали мне более минуты.

Уверенный в успехе, я отправился в Нью-Йорк. Но не успел выбраться из поезда, как тут же был атакован газетой «Дэйли Ньюс»:

«Чаплин снова в Нью-Йорке и собирается показать свою новую картину. Пусть только этот “попутчик коммунистов” попробует устроить пресс-конференцию – у нас есть пара вопросов, на которые ему трудно будет найти ответы».

В «Юнайтед Артистс», в отделе связи с прессой, возникла дискуссия, стоит ли вообще устраивать пресс-конференцию для журналистов. Я был в полном негодовании, потому что накануне встречался с представителями иностранной прессы, которые устроили мне отличный прием. Кроме того, я не привык отступать перед такими угрозами.

Мы сняли большой зал в отеле, и следующим утром я встретился с американской прессой. После коктейлей я появился в зале и сразу же почувствовал недоброжелательное отношение. Я встал за маленькую трибуну и, стараясь быть максимально приветливым, обратился к публике:

– Приветствую вас, уважаемые дамы и господа! Я здесь, чтобы ответить вам на любые вопросы, имеющие отношение к моей новой работе и моим планам на будущее.

В зале повисла тишина.

– Пожалуйста, не все сразу, – я улыбнулся, попытавшись пошутить.

В конце концов, какая-то дама, сидевшая прямо передо мной, задала свой вопрос:

– Вы коммунист?

– Нет, – ответил я громко и ясно. – Следующий вопрос, пожалуйста.

Я услышал какое-то бормотание и уж было подумал, что это представитель «Дэйли Ньюс» решил задать свои каверзные вопросы, но ошибся – он не соизволил присутствовать. Вместо него вопрос задал неряшливо выглядевший тип в пальто. Он низко склонился над листком бумаги и начал что-то неразборчиво бубнить.

– Прошу прощения, – прервал я его. – Вам придется зачитать свой вопрос еще раз, я не понял ни одного вашего слова.

Он начал снова:

– Мы, представители Католического общества ветеранов…

– Я здесь не для того, чтобы отвечать на вопросы Католического общества ветеранов, это пресс-конференция.

– Почему вы так и не стали гражданином США? – послышался чей-то голос.

– Я не вижу причин для изменения своего гражданства. Я считаю себя гражданином всего мира.

В зале поднялся шум. Два или три человека стали одновременно о чем-то спрашивать. Один из голосов оказался громче других:

– Но вы зарабатываете свои деньги здесь, в Америке.

– Ну что же, если вас так волнует коммерческая сторона вопроса, отвечу вам прямо. Мой бизнес имеет международный характер. Семьдесят процентов моего дохода приходятся на зарубежные страны, а Соединенные Штаты получают все сто процентов налогов с моих доходов. Как видите, я очень честный иностранец, который платит налоги.

Тут опять возник тип из Католического легиона:

– Здесь вы зарабатываете свои деньги или еще где-то, мы все, кто когда-то высадились на берегах Франции, считаем вас иностранцем.

– А вы не единственный человек, который там высаживался, – ответил я. – Двое моих сыновей воевали в составе армии генерала Паттона, они шли в первом эшелоне и не спекулируют этим, как вы.

– Вы знакомы с Хансом Эйслером?

– Да, это мой близкий друг и великий музыкант.

– А вы знаете, что он коммунист?

– Мне все равно, кто он, моя дружба не зависит от политических убеждений.

– Это говорит о том, что вы симпатизируете коммунистам.

– Никто не смеет мне указывать, кого любить, а кого нет. Мы еще не дошли до этого, слава богу.

И вдруг среди хора агрессивных высказываний раздался чей-то голос:

– Как должен чувствовать себя артист, который подарил столько счастья и искренности простым людям во всем мире, а теперь вынужден терпеть унижения и оскорбления от так называемых представителей американской прессы?

Я совершенно не ждал никакой симпатии в этом зале и поэтому, не расслышав, резко ответил:

– Извините, я не понял вас, повторите свой вопрос еще раз.

Мой пресс-атташе прошептал:

– Этот парень на вашей стороне, он произнес очень хорошие слова.

Парнем оказался Джеймс Эйджи, американский поэт и новеллист, который в то время писал очерки и критические статьи для «Таймс». Я почувствовал сильное смущение и растерянность.

– Прошу прощения, – повторил я, – я просто не расслышал, что вы сказали, не повторите ли свой вопрос еще раз?

– Не знаю, смогу ли, – сказал он, тоже чувствуя некоторую растерянность, но все же повторил свои слова.

Я не нашелся, как ответить, и только покачал головой:

– Без комментариев… И спасибо вам большое.

Я был в полном смятении после его добрых слов и чувствовал, что больше не в состоянии бороться с враждебностью собравшихся в зале людей.

– Дамы и господа, прошу прощения. Я предполагал, что эта встреча будет посвящена моему новому фильму, но вместо этого она превратилась в политическую перебранку, а потому мне нечего больше добавить.

У меня заныло сердце после этой встречи, я понял, что живу во враждебном мире, где все настроены против меня.

И все же я не мог в это поверить. Меня поздравляли после выхода «Великого диктатора», который принес мне столько, сколько я никогда не зарабатывал раньше, да и перед своим последним фильмом мы много внимания уделили рекламе. Я был уверен в успехе «Месье Верду», и вся компания «Юнайтед Артистс» была на моей стороне.

Мне позвонила Мэри Пикфорд и сказала, что хотела бы пойти на премьеру вместе со мной и Уной. Мы пригласили ее пообедать в ресторане «21». Мэри прилично опоздала, сославшись на то, что ее задержали на коктейльной вечеринке, с которой она никак не могла уйти.

Кинотеатр, где должна была состояться премьера, окружали толпы людей. Мы пробивались ко входу и увидели человека, ведущего радиорепортаж:

– На премьеру приехали Чарли Чаплин и его жена. О-о! Вместе с ними приехала и особая гостья, очаровательная актриса, звезда немого кино, которую все еще любит вся Америка! Встречайте Мэри Пикфорд. Мэри, не хотите ли сказать несколько слов о сегодняшней премьере?

В фойе было столько людей, что трудно было дышать, а толпы все напирали с улицы. Мэри пробралась к микрофону, все еще держа меня за руку.

– Дамы и господа, слово – Мэри Пикфорд!

Среди всего этого шума, гама и толкотни раздался голос Мэри:

– Две тысячи лет назад был рожден Христос, а сегодня…

Дальше ей ничего сказать не дали – навалилась толпа и буквально отбросила ее от микрофона. Мэри все еще как-то умудрялась держать меня за руку, а я думал – какие еще сюрпризы принесет нам эта премьера?

В тот вечер атмосфера в зале была неспокойной, казалось, что зрители пришли, чтобы что-то кому-то доказать. Фильм начался, и если все предыдущие картины встречали с явным нетерпением и веселыми возгласами, то на этот раз прозвучали какие-то нервные аплодисменты и шиканье. Должен признаться, что это шиканье ударило по мне сильнее, чем неприязнь прессы.

Показ продолжался, а мое беспокойство все усиливалось. Да, зал смеялся, но это был разный смех, не тот, который заполнял зал, когда зрители смотрели «Золотую лихорадку», «Огни большого города» или «На плечо!». Это был смех, который возникал в ответ на чье-то недовольное шипение. Сердце упало, и я понял, что больше не могу оставаться в зале.

– Я хочу выйти, мне этого не вынести, – прошептал я Уне.

В ответ она ободряюще сжала мою руку.

Скомканная мною программка прилипла к ладони, и я бросил ее под сиденье кресла. Выбравшись в проход, я отправился в фойе. Мне хотелось послушать, как зал смеется, и в то же время убежать как можно дальше от всего этого. Я поднялся в бельэтаж, чтобы посмотреть на реакцию публики. Один мужчина смеялся гораздо больше, чем остальные, и уж он-то точно был мне другом, но это был какой-то конвульсивный, нервный смех, как будто мужчина хотел что-то доказать. И на галерке, и в бельэтаже реакция публики была одинаковой.

Целых два часа я слонялся по фойе, выходил на улицу, бродил вокруг кинотеатра и снова возвращался в зал. Наконец, фильм закончился. Первым, кого я встретил в фойе, был Эрл Уилсон, колумнист и очень приятный человек.

– Мне понравилось, – сказал он, делая ударение на «мне».

Затем из зала вышел мой представитель Артур Келли.

– Конечно же, двенадцать миллионов нам не получить, – поделился он своим мнением.

– Тогда давай остановимся на половине этой суммы, – пошутил я.

После фильма мы устроили шикарный банкет человек на сто пятьдесят, старых друзей было совсем немного. Вечер вызвал противоречивые чувства, и даже шампанское не смогло улучшить мое настроение. Уна отправилась спать, а я задержался еще на полчаса.

Байярд Своуп, неплохой журналист и просто хороший человек, спорил с моим приятелем Доном Стюартом о фильме. Своупу фильм совсем не понравился. В тот вечер всего лишь несколько человек искренне поздравили меня с премьерой. Дон Стюарт, такой же немного подвыпивший, как и я, сказал мне:

– Чарли, все они – подлецы, которые играют в политику с помощью твоего фильма, но фильм великолепен и зрителям очень понравился.

Но мне уже было все равно, кто и что думает о фильме, мое терпение лопнуло. Дон Стюарт проводил меня в отель. Уна уже спала.

– Какой этаж? – спросил меня Дон.

– Семнадцатый.

– Господи Боже! Знаешь, в каком номере ты живешь? В том самом, где молодой паренек вылез из окна и целых двенадцать часов простоял на парапете, прежде чем броситься вниз!

Эта новость доконала меня. Но, несмотря ни на что, я и сейчас уверен, что «Месье Верду» – это самый умный и самый лучший из всех моих фильмов.

К моему большому удивлению, за шесть недель показов в Нью-Йорке картина принесла хорошую прибыль. Но потом посещаемость вдруг резко упала. Я спросил об этом у Грэда Сирса, одного из менеджеров «Юнайтед Артистс», на что он ответил:

– Любая ваша картина приносит большие сборы в первые три-четыре недели, потому что в первую очередь на фильм идут ваши поклонники. После этого появляется другая публика, а поскольку пресса нападает на вас вот уже десять лет, то это не может не повлиять на уровень популярности, вот потому посещаемость и падает.

– Но ведь у основной массы публики есть чувство юмора?

– Смотрите! – он показал мне «Дэйли Ньюс» и другие газеты, принадлежавшие Херсту. – Все это разлетается по всей стране.

В одной из газет было фото группы из «Католического легиона» Нью-Джерси, которая пикетировала кинотеатр, где показывали «Месье Верду». В руках они держали разные лозунги:

«Чаплин – попутчик коммунистов»;

«Чужеземцы – вон из страны!»;

«Чаплин загостился!»;

«Чаплин – неблагодарный коммунистический прихвостень»;

«Выслать Чаплина в Россию!».

Если весь мир обрушивается на тебя со всеми своими горестями и разочарованиями и ты не впадаешь в отчаяние, то стараешься относиться ко всему философски и с юмором. Когда Грэд показал мне фотографию с кучкой пикетчиков, я только пошутил: «Ну, точно, в пять утра снимали». Тем не менее там, где фильму не чинили препятствий, он имел хорошие сборы.

Картину планировали показать во всех сетевых кинотеатрах по всей стране. Но многие отказались от своих намерений после того, как получили письма с угрозами от «Американского легиона» и других организаций. Легион выбрал эффективную тактику запугивания, обещая, что будет бойкотировать любой кинотеатр в течение года, если в нем станут показывать фильм Чаплина или любой другой, который им не понравится. В Денвере фильм начали показывать, а потом отменили из-за множества поступавших угроз.

Этот наш приезд в Нью-Йорк оказался самым безрадостным. Каждый день приносил очередные новости об отменах проката. Более того, меня даже обвинили в плагиате фильма «Великий диктатор».

На пике волны ненависти и антагонизма со стороны прессы и общественности четыре сенатора выдвинули против меня свои обвинения. Дело должно было рассматриваться жюри присяжных, а мои прошения отложить слушания были отклонены.

Здесь я вынужден отметить, что я всегда сам, без чьей-либо помощи, придумывал сценарии и работал над ними. Слушания в суде начались с объявления судьи, что его отец находится при смерти, и предложения сторонам прийти к соглашению, чтобы отпустить его к умирающему отцу. Сторона обвинения увидела в этом некое техническое преимущество и с готовностью ухватилась за возможность достичь соглашения. В других обстоятельствах я бы настаивал на продолжении процесса, но всеобщее отрицательное ко мне отношение и давление суда настолько напугали меня, что я боялся представить, что же будет дальше, а потому согласился с просьбой судьи.

Все надежды заработать двенадцать миллионов долларов испарились. Фильм едва смог окупить затраты на производство, и компания «Юнайтед Артистс» оказалась в серьезнейшем кризисе. В целях экономии средств Мэри настаивала на увольнении моего представителя Артура Келли и пришла в негодование, когда я напомнил ей, что половина компании все еще принадлежит мне.

– Мэри, – сказал я, – если мои представители уйдут, то пусть твои сделают то же самое.

Перепалка свелась к тому, что я вынужден был сказать ей следующее: «Кто-то один из нас должен или купить, или продать все это, назови свою цену». Но Мэри цену не назвала, и я тоже промолчал.

В конце концов спасение пришло в лице юристов, представлявших союз кинопрокатчиков Восточного побережья. Они хотели получить контроль над компанией и готовы были заплатить двенадцать миллионов долларов: семь – наличными и пять – ценными бумагами. Воистину это был подарок судьбы.

– Послушай, – сказал я тогда Мэри, – отдай мне пять миллионов наличными, и я уйду, а остальное забирай себе.

Мэри согласилась, и все остальные тоже.

После нескольких недель переговоров все необходимые документы были подписаны. Наконец мой юрист позвонил мне и сказал:

– Чарли, через десять минут вы будете стоить на пять миллионов дороже.

Но через десять минут он снова перезвонил:

– Чарли, сделка не состоялась. Мэри взяла ручку и была уже готова подписать бумаги, как вдруг сказала: «Нет! Почему он должен получить свои пять миллионов сразу, а я должна ждать свои еще два года?» Мы пытались объяснить ей, что она получит все же семь миллионов – на два больше, чем вы. Но она ответила, что это может создать проблемы с уплатой налогов.

Вот так мы упустили наш счастливый шанс, и только значительно позже компанию удалось продать, но уже на менее выгодных условиях.

Мы вернулись в Калифорнию, где я постепенно оправился от неприятностей, связанных с «Месье Верду». В голове начали возникать мысли о следующем фильме. Я все еще был оптимистом и надеялся, что интерес американской публики ко мне не потерян. Мне хотелось верить, что люди не увязли полностью в политике и сохранили чувство юмора, а потому не будут бойкотировать человека, который веселил их всю свою жизнь. У меня была идея нового фильма, и мне было все равно, принесет он прибыль или нет, – если я решил его снять, то так оно и будет.

Какие бы новые веяния ни возникали в этом мире, он никогда не откажется от хорошей истории о любви. Как писал в свое время Хэзлитт, чувства привлекают гораздо сильнее, чем разум, именно они лежат в основе всех искусств. Моя идея тоже имела отношение к любви, она была совершенно противоположной циничному пессимизму «Месье Верду», но, что более важно, новая идея заставляла меня работать.

Для подготовки съемок «Огней рампы» потребовалось восемнадцать месяцев. Нужно было сочинить целых двенадцать минут балетной музыкальной композиции, что было почти непосильной задачей, потому что мне нужно было постоянно думать о самом характере танца. Раньше я сочинял музыку для фильмов уже тогда, когда они были отсняты, и я мог видеть, что происходило на экране. Тем не менее, заставив напрячься воображение, я сочинил всю музыку для фильма. Но, закончив эту работу, я вдруг подумал: а подойдет ли она для балетного танца, ведь я ничего не понимал в хореографии, которой занимаются артисты балета.

Я всегда был большим поклонником Андре Эглевского и постоянно думал о нем, сочиняя музыку для балета. В то время он был в Нью-Йорке, я позвонил ему и поинтересовался, не хотел бы он исполнить танец «Синей птицы» под другую музыку и не мог бы найти партнершу для танца? Он ответил, что, прежде всего, хотел бы послушать музыку. Танец «Синей птицы» исполнялся под музыку Чайковского и длился сорок пять секунд, поэтому и мне нужно было сочинить музыку для такого же отрезка времени.

Долгие месяцы ушли на аранжировку двенадцати минут балетной музыки и ее запись в исполнении оркестра из пятидесяти инструментов, и мне не терпелось узнать, как ее воспримут танцоры. Наконец Мелисса Хейден и Андре Эглевский прилетели из Нью-Йорка. Я очень нервничал и все время, пока они слушали музыку, провел не чуть ли в бессознательном состоянии, но, слава богу, они сказали, что музыка хороша и подходит для балетного танца. Их танец сделал музыку привлекательней и придал ей настоящее классическое звучание.

В процессе отбора кандидатуры на главную женскую роль мне хотелось достичь невозможного – мне нужна была красивая, талантливая, многогранная и эмоциональная актриса. После долгих поисков, проб и разочарований мне посчастливилось найти Клер Блум, ее рекомендовал мой приятель Артур Лорентс.

Что-то есть в человеческой натуре, что позволяет нам быстро забывать о ненависти и прочих неприятных вещах. И судебный процесс, и все, что последовало после него, растаяли, как снег весной. Тем временем у нас с Уной было уже четверо детей: Джеральдина, Майкл, Джози и Вики. Жизнь в Беверли-Хиллз наладилась и приносила массу удовольствий. Наш брак оказался счастливым, и все текло своим чередом. По воскресеньям мы принимали множество друзей и гостей, среди которых был и Джеймс Эйджи, который приехал в Голливуд писать сценарий для Джона Хьюстона.

Писатель и философ Уилл Дюран тоже был в то время в Голливуде, где читал лекции в Государственном университете Лос-Анджелеса, штат Калифорния. Он был моим старым другом и часто обедал у нас дома. Это были великолепные вечера. Уилл был великим энтузиастом, и для того чтобы его чем-то заинтересовать, не требовалось ничего, кроме самой жизни. Однажды он спросил меня: «У вас есть собственная концепция красоты?» Я предположил, что это нечто вроде сосуществования смерти и любви, улыбки и грусти, всего, что мы любим в природе, со всем, что нас окружает. Это мистическое начало, которое так тонко чувствуют поэты, это может быть и корзинка для мусора под лучами солнца, и роза, упавшая в канаву. Эль Греко видел красоту в Спасителе, распятом на кресте.

Однажды мы встретились с Уиллом на обеде у Дугласа Фэрбенкса-младшего. Здесь же были Клеменс Дейн и Клэр Бут Люс. Первый раз я встретил Клэр много лет назад в Нью-Йорке, на шикарном бале-маскараде у Херста. Тогда она была просто великолепна в костюме XVIII века и весьма обаятельна, но только до того момента, пока не стала чуть ли не препарировать моего друга Джорджа Мура, человека культурного и деликатного. Находясь в кругу поклонников, она буднично и громко говорила ему:

– Вы прямо загадка какая-то для меня. Вот как вы зарабатываете себе на жизнь?

Фраза прозвучала грубовато, особенно в присутствии множества людей. Однако Джордж сохранил свою любезность и со смехом ответил:

– Я продаю уголь, немного играю в поло со своим другом Хичкоком. А вот и мой приятель Чарли Чаплин, – я случайно проходил мимо, – мы хорошо знакомы.

В тот раз я изменил свое отношение к ней и совсем не удивился, что позже она стала членом Конгресса и запомнилась в американских политических кругах известным выражением – афоризмом «глобальная ахинея».

В тот вечер Клэр Люс выступала в качестве оракула и пыталась наставить всех на путь истинный. Постепенно разговор перешел на тему религии (совсем недавно она вступила в лоно католической церкви), и в самый разгар дискуссии я сказал:

– Никто не обязан носить печать христианства у себя на лбу, оно для всех – и святых, и согрешивших, а Святой Дух есть везде и во всем.

В тот вечер мы попрощались, чувствуя, что еще больше отдалились друг от друга.

* * *

Я закончил работу над «Огнями рампы» и обнаружил, что по сравнению с другими фильмами меньше всего волнуюсь о том, будет фильм успешным или нет. Мы устроили частный просмотр для друзей, и фильм им очень понравился. Мы начали думать о поездке в Европу, потому что Уна хотела, чтобы дети учились в европейской школе, подальше от влияния Голливуда.

Я сделал запрос о разрешении на обратный въезд в Америку, но прошло уже три месяца, а ответа так и не было. Тем не менее я продолжал улаживать свои дела, готовясь выехать из страны. Все налоги были заплачены, декларации поданы. Но как только в Налоговой службе США узнали, что я уезжаю в Европу, то тут же обнаружили, что я им должен. Они заявили, что я не заплатил шестизначную сумму, и потребовали оставить два миллиона долларов на депозите в качестве обеспечения долга. Это было ровно в десять раз больше, чем долг, о котором они заявили. Шестое чувство подсказывало мне, что я не должен ничего оставлять на депозите, и я немедленно обратился в суд, требуя срочного рассмотрения дела. В результате мы договорились о вполне приемлемой дополнительной сумме налогов, которая была выплачена. Я снова подал прошение для въезда в США, и снова безрезультатно прождал несколько недель. Тогда я отправил в Вашингтон письмо, в котором написал о своем намерении выехать из страны независимо от того, дадут мне въездную визу в Штаты или нет.

Через неделю мне позвонили из Иммиграционного департамента и сказали, что хотели бы задать несколько дополнительных вопросов у меня дома. Я ответил, что они могут приехать и задать свои вопросы в любое время.

Я провел их на веранду. Женщина вытащила из чехла пишущую машинку и поставила ее на маленький столик. Остальные сели на кушетку, удерживая свои чемоданчики на коленях.

Вскоре к нам приехали трое мужчин и женщина, у которой оказалась портативная пишущая машинка. У других в руках были одинаковые чемоданчики, вероятнее всего, с записывающей аппаратурой. Старшим группы был высокий худой мужчина лет сорока, приятного вида и с проницательным взглядом. Их было четверо против меня одного, и я поздновато подумал, что нужно было пригласить моего адвоката, но в любом случае мне было нечего скрывать.

Старший извлек из портфеля объемистое досье и аккуратно положил его на стол перед собой. Затем он так же аккуратно начал просматривать страницу за страницей.

– Чарльз Чаплин – это ваше настоящее имя?

– Да.

– Некоторые утверждают, что ваше имя… – тут он произнес какое-то иностранное имя, – и что вы родом из Галиции.

– Нет, мое имя – Чарльз Чаплин, так же звали моего отца. Я родился в Англии, в Лондоне.

– Вы говорите, что никогда не были коммунистом?

– Никогда. Я никогда в жизни не был членом ни одной политической организации.

– Вы произнесли речь, в которой обратились к собравшимся со словом «товарищи», что вы имели в виду?

– Именно то, что и означает это слово. Посмотрите в словаре. Коммунисты не обладают исключительными правами на это слово.

Он продолжал задавать подобные вопросы, а потом вдруг спросил:

– Вы прелюбодействовали?

– Послушайте, – сказал я, – если вам нужна чисто техническая причина, чтобы выдворить меня из страны, то так и скажите, тогда я буду готовиться к отъезду по-другому, потому что не хочу оказаться персоной нон-грата где-либо еще.

– Нет, что вы, это вопрос из анкеты на въезд в страну.

– Дайте, пожалуйста, определение слову «прелюбодеяние».

Мы оба посмотрели значение этого слова в словаре.

– Пусть это будет «соитие с чужой женой», – сказал он.

– Насколько мне известно, нет, – сказал я, сделав паузу.

– Если бы на нашу страну напали, вы воевали бы за нее?

– Конечно, я люблю эту страну, здесь мой дом, я здесь прожил около сорока лет.

– Но вы так и не стали ее гражданином.

– В этом нет ничего противозаконного. Тем более что именно здесь я плачу налоги.

– Почему же вы следуете линии партии?

– Если вы расскажете мне, что такое «линия партии», то я скажу вам, следую я ей или нет.

Последовала пауза, которую я прервал своим вопросом:

– А вы знаете, как я попал во все эти неприятности?

Он покачал головой.

– Оказал услугу вашему правительству.

Он удивленно приподнял брови.

– Посол США в России должен был произнести речь на митинге в Сан-Франциско в рамках оказания военной поддержки России, но в последний момент заболел ларингитом, и высшие чиновники вашего правительства обратились ко мне с просьбой выступить вместо посла, и вот с тех пор мне выкручивают руки.

Меня допрашивали целых три часа, а через неделю позвонили и попросили зайти в департамент иммиграции. Мой адвокат заявил, что не отпустит меня одного, – «они могут снова устроить вам допрос».

Когда мы приехали, меня встретили так сердечно, как нигде более. Начальник департамента – добряк лет сорока, буквально рассыпался в извинениях:

– Извините, что заставили вас ждать, мистер Чаплин. Но теперь, когда мы открыли наше отделение здесь, в Лос-Анджелесе, мы будем работать оперативнее, нам не нужно теперь отсылать документы в Вашингтон. У меня к вам только один вопрос. Мистер Чаплин, как долго вы намерены оставаться за границей?

– Не более шести месяцев, – ответил я, – мы едем немного отдохнуть.

– Если вы останетесь на более долгий срок, вам необходимо будет просить продления визы для въезда в страну.

Он оставил документ на столе и вышел из комнаты. Мой адвокат быстро взглянул на него.

– Да, вот оно! – сказал он. – Это разрешение.

Начальник департамента вернулся и подал мне ручку.

– Не распишитесь ли здесь, мистер Чаплин? И конечно же, вам еще надо получить остальные бумаги для выезда.

Я подписал документ, за что получил одобрительное похлопывание по спине.

– Вот ваша въездная виза. Желаю хорошо отдохнуть, Чарли, и возвращайтесь быстрее домой!

Была суббота, а утром в воскресенье мы отправлялись на поезде в Нью-Йорк. Я хотел, чтобы у Уны был доступ к моему депозитному сейфу на случай, если вдруг что-нибудь со мной случится, – там хранились почти все мои сбережения. Но Уна все откладывала подписание бумаг в банке. А теперь наступил наш последний день в Лос-Анджелесе, и до закрытия банка оставалось всего десять минут.

– У нас всего десять минут, поторопись, – сказал я.

В подобных ситуациях Уна превращается в настоящего канительщика.

– А мы не можем сделать это, когда вернемся обратно? – спросила она.

Я продолжал настаивать, и правильно сделал, так как в ином случае мы бы провели остаток нашей жизни в попытках вывезти свои имущество и накопления из страны.

День отъезда превратился для меня в сплошное мучение. Уна отдавала последние распоряжения по дому, а я стоял на лужайке, смотрел на дом и испытывал противоречивые чувства. Как много всего произошло в этих стенах, сколько счастья и сколько разочарований. Сад и дом выглядели такими мирными и родными, что мне вдруг совсем расхотелось уезжать.

Попрощавшись с Хелен, нашей служанкой, и Генри, дворецким, я прошел на кухню, чтобы попрощаться с Анной, нашим поваром. В таких случаях я становлюсь очень застенчив, а Анна, крупная полная женщина, была к тому же немного глуховата. «До свидания!» – повторил я еще раз и дотронулся до ее руки. Последней из дома уходила Уна. Позже она сказала мне, что служанка и повар плакали, расставаясь с нами. На станции нас ждал мой ассистент Джерри Эпстайн.

Путешествие через всю страну подействовало на меня успокаивающе. Перед посадкой на корабль почти целую неделю мы провели в Нью-Йорке. Но как только я собрался отвести здесь душу, позвонил мой адвокат Чарльз Шварц и сказал, что один из наших служащих в «Юнайтед Артистс» предъявил компании иск на несколько миллионов долларов.

– Это все чепуха, Чарли, я просто не хочу, чтобы вам вручили повестку и испортили весь отдых.

И вот четыре последних дня я безвылазно просидел в номере отеля, в то время как Уна и дети вовсю наслаждались Нью-Йорком. Но, невзирая на все повестки, я был твердо намерен появиться на предварительном показе «Огней рампы» для журналистов.

Крокер, ставший моим пресс-секретарем, организовал завтрак с членами редакций журналов «Тайм» и «Лайф». Я бы сравнил это мероприятие с прыжком через обруч – чего только не сделаешь ради рекламы. Их офис с голыми белыми оштукатуренными стенами прекрасно подходил к холодной атмосфере, царившей на завтраке. Я сидел, пытаясь выглядеть дружелюбным и обаятельным, перед рядами этих мрачных короткостриженых типов из «Таймс». Даже еда была такой же непривлекательной, как и все вокруг, – безвкусный цыпленок с желтоватой вязкой подливкой. Увы, как я ни старался расположить их к моему новому фильму, ничего не могло помочь – ни мое присутствие, ни мои попытки развеселить их, ни еда… Они безжалостно раскритиковали «Огни рампы».

Во время предварительного показа в зале, как и на завтраке, царила холодная и далеко не дружелюбная атмосфера, но позже я был приятно удивлен положительными откликами в некоторых влиятельных и популярных газетах.