Глава двадцать восьмая

Во время суда мы чувствовали поддержку и внимание многих наших добрых друзей. Среди них были Залька Фиртель, семья Клиффорда Одетса, Ханс Эйслер и его жена, Фейхтвангеры и многие другие.

Залька Фиртель, актриса из Польши, устраивала интересные вечера с ужинами у себя в доме в Санта-Монике. К Зальке приезжали многие деятели искусства и литературы: Томас Манн, Бертольд Брехт, Шёнберг, Ханс Эйслер, Лион Фейхтвангер, Стивен Спендер, Сирил Коннолли и другие. Где бы Залька ни жила, она всегда создавала свой «Дом в Коппе», то есть уютное местечко для жизни.

В гостях у Ханса Эйслера мы познакомились с Бертольдом Брехтом, который всегда излучал энергию, был коротко пострижен и не расставался с сигарой. Месяцем позже я показал ему сценарий «Месье Верду», который он внимательно прочитал, а потом выдал один-единственный комментарий: «О, вы написали сценарий в китайском стиле!»

Как-то раз я спросил Лиона Фейхтвангера о том, что он думает о политической ситуации в Соединенных Штатах. Он ответил несколько необычно:

– Послушайте, это может быть важным. Как только я закончил строить свой дом в Берлине, к власти пришел Гитлер, и мне пришлось уехать. Как только я обставил мебелью свою новую квартиру в Париже, в город вошли фашисты, и я снова уехал. И вот теперь я в Америке и только что купил дом в Санта-Монике.

Он посмотрел на меня и многозначительно пожал плечами.

Иногда мы проводили время вместе с Олдосом Хаксли. В то время он сильно увлекался мистицизмом. Если откровенно, то он гораздо больше мне нравился молодым и циничным в двадцатые годы.

Однажды мне позвонил мой приятель Фрэнк Тейлор и сказал, что с нами хочет познакомиться уэльский поэт Дилан Томас. Мы ответили, что будем только рады.

– Но тут вот какое дело, – немного помявшись, сказал Фрэнк, – я привезу его, если он не будет пьян.

Вечером того же дня раздался звонок, а когда я открыл дверь, на меня свалился Дилан Томас. Если он был тогда трезв, каким же он бывал в пьяном виде? Через несколько дней он снова появился у нас, но выглядел уже лучше и был вменяем. Он прочитал нам одно из своих стихотворений. У Томаса был глубокий, звучный голос. Я уже не помню, о чем шла речь в стихотворении, но слово «целлофан» звучало в его волшебных строках, словно отражение солнечного света.

Среди наших друзей был и Теодор Драйзер, которым я откровенно восхищался. Он и его очаровательная жена Элен иногда обедали в нашем доме. В душе Драйзер мог сгорать от негодования, но в обществе был человеком внимательным и добрым. Когда он умер, драматург Джон Лоусон, который произносил речь на похоронах, предложил мне нести гроб во время похоронной церемонии, а потом прочитать стихотворение, написанное Драйзером. Я с готовностью согласился.

Время от времени ко мне возвращалось беспокойство о моей карьере, но я всегда считал, что один хороший комедийный фильм может устранить все проблемы. С этим чувством в душе я и закончил работу над сценарием «Месье Верду». На это понадобились долгие два года – работа прерывалась, мотивация полностью отсутствовала, но сами съемки длились всего двенадцать недель – для меня это был рекордный срок. Я представил сценарий фильма на цензуру в офис Джозефа Брина, и ответ не заставил себя долго ждать: они наложили запрет на мою новую картину.

Офис Брина являлся отделением «Национального легиона приличия», организации, созданной Ассоциацией кинематографистов. Я согласен с тем, что цензура необходима, но при этом границы дозволенного установить почти невозможно. Я могу только предположить, что цензура должна быть гибкой, а не руководствоваться догмами и основываться не на запрете той или иной темы в кино, а на оценках качества, вкуса, ума и культуры.

Если рассматривать цензуру с моральной точки зрения, то я уверен, что физическое насилие, извращенная философия так же вредны, как и откровенные сексуальные сцены. Но, с другой стороны, еще Бернард Шоу говорил, что простым ударом кулака не решить ни одной из человеческих проблем.

Прежде чем перейти к рассказу о цензурном запрете «Месье Верду», необходимо объяснить, что же происходит на экране. Сам Верду, прозванный Синяя Борода, – это заурядный банковский служащий, потерявший работу во время Депрессии. Он разработал жестокую схему, согласно которой периодически женился на богатых старухах, а потом убивал их и завладевал их состоянием. Его официальная жена – инвалид, она живет за городом вместе с маленьким сыном и ничего не знает о том, чем занимается ее муж. После очередного убийства Верду возвращается домой, как прилежный гражданин после тяжелого рабочего дня. Он представляет собой парадоксальную смесь порядочности и порока: с любовью ухаживает за розами в саду, боясь наступить на ползущую по земле гусеницу, и в то же время в глубине своего сада сжигает в мусорной куче одну из своих жертв. В фильме есть и дьявольский юмор, и горькая сатира, и острая социальная критика.

Цензоры прислали мне длинное письмо с объяснениями причин запрета, наложенного на фильм. Процитирую некоторые выдержки из этого письма:

«… Мы пропускаем моменты, которые, с нашей точки зрения, являются антисоциальными по своей сути и значению. В истории присутствуют сцены, в которых Верду обвиняет «систему» и существующий социальный строй. Но в первую очередь нам хотелось бы обратить ваше внимание на более серьезные недостатки, которые представляют собой прямое нарушение Кодекса.

Характер персонажа Верду говорит о том, что смешно ужасаться его жестокостям, которые являются не более чем «комедией убийств», по сравнению с легализованным убийством сотен людей на полях сражений войны, за которые «система» раздает свои награды. Мы не будем вступать в диалектические споры по поводу того, является ли война массовым преступлением или оправданным убийством. Факт в том, что Верду делает серьезную попытку морально оправдать свои преступления.

Вторую основную причину запрета мы опишем менее подробно. Факт в том, что фильм рассказывает об уверенном в себе человеке, который целенаправленно совершает преступления с целью овладения имуществом женщин, на которых он якобы женится, то есть посредством фиктивных браков. Эта сторона фильма рассказывает о порочной сексуальной направленности, которая выглядит дурно и вызывающе».

В качестве доказательств мои оппоненты привели длинный список конкретных возражений. Чтобы привести соответствующие примеры и чтобы они были более понятны, я публикую здесь несколько страниц из сценария. Ниже описывается эпизод с участием Лидии, одной из «жен» Верду, которую он задумал убить нынешней ночью:

«Лидия входит в полутемную комнату, выключает свет и проходит в спальню, где зажигает свет, и его луч пробивается в темный коридор. Медленно входит Верду. В конце комнаты находится большое окно, сквозь которое сияет полная луна. Верду зачарованно смотрит на луну и подходит к окну.

ВЕРДУ (вполголоса): – Как красиво… Эта бледная луна… Час Эндимиона.

ГОЛОС ЛИДИИ (из спальни): – О чем ты там говоришь?

ВЕРДУ (зачарованно): – Об Эндимионе, дорогая. прекрасном юноше, очарованном луной.

ЛИДИЯ: – Ну хватит о нем, иди же в постель.

ВЕРДУ: – Да, дорогая. и ступни наших ног утопали в цветах.

Он проходит в спальню, комната пустеет, и только луна озаряет ее призрачным светом.

ВЕРДУ (голос из спальни Лидии): – Посмотри на эту луну! Я никогда не видел ее такой яркой! Бесстыжая луна!

ЛИДИЯ: – Бесстыжая луна! Ох, ну и дурак же ты! Ха! Ха! Ха! Бесстыжая луна!

Музыка убыстряется и переходит в высокое крещендо, а затем наступает утро, и в кадре – тот же самый коридор, залитый лучами солнца. Верду выходит из спальни Лидии и что-то тихо напевает».

По поводу этой сцены цензоры написали следующее:

«Просим вас изменить фразы, произносимые Лидией: вместо “Ну хватит о нем, иди же в постель” надо использовать фразу “. иди спать”. С нашей точки зрения, сцена должна быть сыграна так, чтобы у зрителей не возникло подозрений, что Верду и Лидия будут предаваться любовным утехам, используя привилегии женатой пары. Просим также заменить повторяемую реплику “бесстыжая луна” и изменить сцену, когда Верду выходит утром из спальни и что-то напевает».

В другой сцене, вызвавшей недовольство цензоров, Верду ведет диалог с девушкой, которую он повстречал поздно вечером на улице. Они отметили, что девушка четко позиционируется как проститутка, что было абсолютно неприемлемо.

То, что девушка действительно проститутка, не вызывает никаких сомнений, и было бы глупо и по-детски думать, что она пришла к Верду только лишь взглянуть на его гравюры. Он привел ее к себе, чтобы опробовать смертельный яд, не оставляющий следов. Этот яд должен был убить девушку через час после того, как она покинула бы квартиру Верду. Эту сцену можно назвать как угодно, но только не пикантной и не развратной. Вот как звучат реплики в моем сценарии:

«Мы попадаем в парижскую квартиру Верду над мебельным магазином. Верду и девушка заходят в квартиру, и он видит, что у девушки под плащом прячется маленький котенок.

ВЕРДУ: – Что, любите кошек?

ДЕВУШКА: – Не особо, но он такой мокрый и совсем замерз. Не думаю, что у вас найдется немного молока.

ВЕРДУ: – Ну почему же, у меня есть молоко. Вот видите, не все так плохо, как вы думаете.

ДЕВУШКА: – Неужели я выгляжу такой пессимистичной?

ВЕРДУ: – Ну да, но я думаю, что вы другая.

ДЕВУШКА: – Какая?

ВЕРДУ: – Вы оптимистка, если выходите ночью на улицу в такую погоду.

ДЕВУШКА: – Вовсе нет.

ВЕРДУ: – А если нет, значит, всем назло?

ДЕВУШКА (с сарказмом): – Вы очень наблюдательны.

ВЕРДУ: – И давно ли вы играете в эту игру?

ДЕВУШКА: – Э-э… месяца три, наверное.

ВЕРДУ: – Ни за что не поверю.

ДЕВУШКА: – Почему?

ВЕРДУ: – Такая симпатичная девушка, как вы, могла бы найти себе занятие получше.

ДЕВУШКА (насмешливо): – Ну спасибо.

ВЕРДУ: – А теперь скажите мне правду. Вы, верно, только что из больницы, а может, и из тюрьмы. Что скажете?

ДЕВУШКА (добродушно и с вызовом): – А вам зачем знать?

ВЕРДУ: – Затем, что хочу помочь.

ДЕВУШКА: – Что, филантроп?

ВЕРДУ (вежливо): – Точно. И я ничего не прошу у вас взамен. ДЕВУШКА (изучающе): – А может, «Армия спасения»?

ВЕРДУ: – Ну что ж, если так, то можете отправляться куда угодно.

ДЕВУШКА (быстро): – Я только что из тюрьмы.

ВЕРДУ: – За что же вас посадили?

ДЕВУШКА (пожимая плечами): – А какая разница? Мелкое воровство, так, кажется, они сказали… Отдала под залог пишущую машинку, которую взяла напрокат.

ВЕРДУ: – Да уж, кто бы мог подумать. И сколько вам дали?

ДЕВУШКА: – Три месяца.

ВЕРДУ: – То есть это ваш первый день на свободе?

ДЕВУШКА: – Ну да.

ВЕРДУ: – Вы голодны?

Девушка кивает и смущенно улыбается.

ВЕРДУ: – Ну что же, я займусь готовкой, а вы пока помогите мне принести сюда кое-что из кухни, пойдемте.

Они проходят на кухню. Верду готовит яичницу и помогает девушке положить тарелки и приборы на поднос, который она уносит в гостиную. Верду внимательно наблюдает за ней, а потом быстро открывает шкаф, вытаскивает яд и выливает его в бутылку красного вина, потом закрывает бутылку пробкой, ставит ее на поднос вместе с двумя бокалами и выходит в гостиную.

ВЕРДУ: – Не знаю, утолит ли это ваш аппетит. Яичница, тосты и немного красного вина.

ДЕВУШКА: – Прекрасно!

Она откладывает в сторону книгу, которую держит в руках, и зевает.

ВЕРДУ: – Я вижу, что вы устали. После ужина я немедленно отвезу вас в отель.

Он открывает бутылку.

ДЕВУШКА (изучающе смотрит на него): – Вы очень добры. Не понимаю, почему вы делаете все это для меня?

ВЕРДУ: – Ну а почему бы и нет? – Наливает отравленное вино ей в бокал. – Что, доброта уже превратилась в редкость?

ДЕВУШКА: – Я уже начала думать, что да.

Верду делает вид, что хочет налить вино себе, но вдруг спохватывается и извиняется.

ВЕРДУ: – Ах да! Тосты!

С бутылкой в руке он возвращается на кухню, быстро заменяет бутылку с ядом на другую, забирает тосты, снова возвращается в гостиную и ставит тосты на стол с возгласом: «Вуаля!». Затем наливает вино себе в бокал.

ДЕВУШКА (растерянно): – А вы смешной.

ВЕРДУ: – Кто, я? Почему же?

ДЕВУШКА: – Не знаю.

ВЕРДУ: – Зато я знаю, что вы голодны. Принимайтесь за еду. Девушка начинает есть, а Верду смотрит на книгу.

ВЕРДУ: – Что за книга?

ДЕВУШКА: – Шопенгауэр.

ВЕРДУ: – Вам нравится?

ДЕВУШКА: – Да так.

ВЕРДУ: – А вы читали его трактат о самоубийстве?

ДЕВУШКА: – Мне это неинтересно.

ВЕРДУ (наставительно): – Даже если конец был бы совсем простым? Вот, например, вы засыпаете, ни секунды не думая о смерти, а она к вам приходит. Может, это лучше, чем жалкое существование?

ДЕВУШКА: – Не знаю.

ВЕРДУ: – Мы все боимся приближения смерти, а не самой смерти.

ДЕВУШКА (задумчиво): – Думаю, что если бы еще не родившиеся знали о приближении жизни, они боялись бы ее точно так же.

Верду одобрительно улыбается и делает глоток вина. Девушка поднимает свой бокал, но вдруг замирает.

ДЕВУШКА (раздумывая): – Нет, жизнь прекрасна!

ВЕРДУ: – И что же в ней такого прекрасного?

ДЕВУШКА: – Все. Весеннее утро, летняя ночь, музыка, искусство любовь.

ВЕРДУ (насмешливо): – Любовь!

ДЕВУШКА (немного с вызовом): – Да, есть такая штука.

ВЕРДУ: – Вам-то откуда знать?

ДЕВУШКА: – Я любила однажды.

ВЕРДУ: – Вы хотите сказать, что чувствовали физическое влечение к кому-то.

ДЕВУШКА (изучающе): – А ведь вы не любите женщин, я права?

ВЕРДУ: – Совсем наоборот, я люблю женщин. Но я не восхищаюсь ими.

ДЕВУШКА: – Отчего же?

ВЕРДУ: – Все женщины такие приземленные. Они глубокие реалистки и думают только о материальной стороне жизни.

ДЕВУШКА (возмущенно): – Вот уж неправда!

ВЕРДУ: – Как только женщина предает мужчину, она начинает презирать его. В ответ на доброту и уважение она предает его и изменяет с тем, кто кажется ей более привлекательным.

ДЕВУШКА: – Как мало вы знаете о женщинах.

ВЕРДУ: – Вы удивитесь тому, как много я о них знаю.

ДЕВУШКА: – Но это же не любовь.

ВЕРДУ: – А что такое любовь?

ДЕВУШКА: – Это умение отдавать, жертвовать, это то, что мать чувствует к своему дитя.

ВЕРДУ (улыбаясь): – И что же, вы так любили?

ДЕВУШКА: – Да.

ВЕРДУ: – И кого?

ДЕВУШКА: – Своего мужа.

ВЕРДУ (удивленно): – Вы замужем?

ДЕВУШКА: – Была… Он умер, пока я сидела в тюрьме.

ВЕРДУ: – Понятно. Расскажите мне о нем.

ДЕВУШКА: – Это длинная история. (Пауза.) Он был ранен во время гражданской войны в Испании и стал беспомощным инвалидом.

ВЕРДУ (подавшись вперед): – Инвалидом?

ДЕВУШКА (кивает): – Поэтому я и любила его. Я была нужна ему, он полностью зависел от меня. Он был как ребенок, но для меня он был больше чем ребенок. Он был моей верой, моим дыханием. Я бы убила любого за него.

Сглатывая слезы, она тянется к бокалу, собираясь выпить вина.

ВЕРДУ: – Подождите. У вас кусочек пробки в бокале, давайте-ка я дам вам другой бокал.

Он забирает бокал из ее руки и ставит на полку, достает чистый бокал и наливает вино из своей бутылки. Они молча пьют. Затем Верду встает со своего стула.

ВЕРДУ: – Уже очень поздно, и вы очень устали. Вот… (Дает ей деньги.) Этого хватит на пару дней. Удачи.

Девушка смотрит на деньги.

ДЕВУШКА: – О, это слишком много. Я вовсе не ожидала. (Закрывает лицо руками и плачет.) Как глупо. я себя веду. Я начала терять веру в справедливость. Но потом случается вот такое, и я снова начинаю верить.

ВЕРДУ: – Не очень-то обольщайтесь. Мир полон зла.

ДЕВУШКА (качает головой): – Нет, это неправда. Это трудный мир и очень грустный, но немного доброты может сделать его прекрасным.

ВЕРДУ: – Вам лучше уйти, пока ваша философия не испортила меня окончательно.

Девушка идет к двери, оборачивается и улыбается, а потом исчезает со словами: "Спокойной ночи”».

Вот некоторые из возражений цензоров по поводу этой сцены:

«Диалог Верду и девушки: “Вы оптимистка, если выходите ночью на улицу в такую погоду”, а также еще одна его реплика: “И давно ли вы играете в эту игру?”, и еще: “Такая симпатичная девушка, как вы, могла бы найти себе занятие получше”. Все эти реплики необходимо изменить.

Мы считаем, что упоминание “Армии спасения” в данном контексте оскорбляет эту организацию».

В самом конце истории Верду после множества приключений снова встречается с девушкой. Он потерял все, у него ничего нет, а она выглядит богатой и довольной жизнью. Цензорам это не понравилось. Ниже я привожу сцену встречи:

«Столики перед входом в кафе. Верду сидит за одним из них и читает газетную статью о войне, которая вот-вот начнется в Европе. Он оплачивает счет и уходит. При переходе через дорогу его едва не сбивает с ног шикарный лимузин, который тут же сворачивает к тротуару. Водитель останавливается и нажимает на клаксон. Из окна лимузина высовывается рука в перчатке и приветственно машет Верду. К своему удивлению, в окне он видит лицо девушки, которая смотрит на него и улыбается. Она одета дорого и изысканно.

ДЕВУШКА: – Как поживаете, мистер Филантроп?

Верду выглядит растерянным.

ДЕВУШКА (продолжает): – Вы помните меня? Вы привели меня в свою квартиру. одной дождливой ночью.

ВЕРДУ (удивленно): – Неужели?

ДЕВУШКА: – Вы накормили меня, дали денег и отправили гулять, как хорошую девочку.

ВЕРДУ (с юмором): – Я был полным дураком.

ДЕВУШКА (откровенно): – Нет, вы были очень добры! Куда вы идете?

ВЕРДУ: – Никуда.

ДЕВУШКА: – Садитесь в машину.

Верду садится в машину.

В машине.

ДЕВУШКА (шоферу): – В кафе «Лафарж». Мне все еще кажется, что вы не узнаете меня. Да и почему вы должны были узнать меня?

ВЕРДУ (восхищенно смотрит на девушку): – Нет, я просто должен вас вспомнить, для этого есть все причины.

ДЕВУШКА (улыбаясь): – Неужели не помните? В ту ночь. Я только вышла из тюрьмы.

Верду прижимает палец к губам.

ВЕРДУ: – Шшш! (Указывает на водителя и дотрагивается до стекла) А-а, все в порядке, стекло поднято. (Он смущенно смотрит на девушку) Но вы. И все это. (Он осматривается) Что с вами произошло?

ДЕВУШКА: – Эта история стара как мир. Из грязи в князи. После того как я увидела вас, моя судьба изменилась к лучшему. Я повстречала одного очень богатого мужчину, он владелец военных заводов.

ВЕРДУ: – Хотел бы я быть таким же! Ну, и какой он?

ДЕВУШКА: – Он очень добрый и щедрый, но на работе он очень жесткий человек.

ВЕРДУ: – Да, бизнес есть бизнес. Это дело жестокое, дорогая моя… Вы любите его?

ДЕВУШКА: – Нет, но именно это ему и нравится».

В этой сцене цензорам не понравилось следующее:

«Пожалуйста, поменяйте следующую реплику: “. и отправили гулять, как хорошую девочку” – и ответную: “Я был полным дураком”. Это необходимо, чтобы избежать двусмысленности в диалоге. Более того, уточните, что владелец военных заводов является женихом девушки, что поможет избежать впечатления, что девушка находится на содержании».

Были и еще какие-то возражения по поводу других сцен и диалогов, например:

«Нет необходимости в вульгарном подчеркивании “необычных изгибов спереди и сзади” при описании женщины среднего возраста.

Ни в костюмах, ни в танце девушек из шоу не должно быть ничего непристойного. Не следует показывать ноги выше колена.

Шутка “почесать заднее место” абсолютна неприемлема.

Нельзя показывать и даже намекать на то, что в ванной комнате имеется унитаз.

Замените слово “сладострастный” в речи Верду на другое».

Письмо заканчивалось словами о том, что они будут счастливы предоставить себя в мое распоряжение, как только в этом возникнет необходимость. Цензоры готовы на любые обсуждения, чтобы новый фильм соответствовал требованиям Кодекса производства без нарушения его развлекательной ценности. Я отправился в офис Брина, где предстал перед самим мистером Брином. Минутой позже появился один из его помощников, высокий неприветливый молодой человек. Он сразу повел беседу в далеко не дружеском стиле.

– Что вы имеете против католической церкви? – спросил он.

– А почему вы меня об этом спрашиваете? – удивился я.

– Смотрите, – он швырнул на стол копию моего сценария и стал переворачивать страницы. – Вот сцена в камере заключенного, где преступник Верду говорит священнику: «Чем могу быть вам полезен, мой добрый человек?»

– А что, разве он не добрый человек?

– Это звучит пренебрежительно, – сказал он и взмахнул рукой как бы в подтверждение своих слов.

– Я не вижу ничего пренебрежительного в словах «добрый человек», – ответил я.

Мы продолжили разговор, и я вдруг почувствовал себя в роли человека, ведущего диалог, написанный в стиле Шоу.

– Вы не должны называть священника «добрым человеком», вы должны называть его «отец».

– Очень хорошо, будем называть его «отец».

– И вот эта строчка, – он указал пальцем на другую страницу. – Вот здесь у вас священник говорит: «Я пришел просить вас примириться с Господом нашим». Верду ему отвечает: «Я и не ссорился с Богом, а вот с людьми проблемы были». Это все как шутка звучит, а так быть не должно.

– У вас есть полное право настаивать на своем мнении, – ответил я, – но и у меня есть право настаивать на своем.

– А вот это, – он перебил меня и принялся читать: – «Священник говорит: “Не чувствуете ли вы раскаяния за грехи свои?” А Верду отвечает: “А кто знает, что такое грех рождения в раю от падшего ангела, кто объяснит его таинственное назначение?”».

– Я считаю, что грех – это такая же тайна, как и добродетель, – сказал я.

– Здесь слишком много псевдофилософии, – пренебрежительно отреагировал молодой человек. – А потом вот тут у вас Верду смотрит на священника и говорит: «А что бы вы делали, если бы не было греха?»

– Я согласен, эта реплика, может, и звучит немного двусмысленно, но, в конце концов, это то, что называется ироничным юмором, слова вовсе не направлены на то, чтобы унизить священника.

– Но ваш Верду постоянно находит, что ответить святому отцу.

– А что, вы хотели, чтобы роль священника тоже оказалась комической?

– Конечно нет, но почему он никак не может дать отпор преступнику?

– Послушайте, преступник знает, что скоро умрет, и пытается уйти из жизни с бравадой. Священник же преисполнен чувства собственного достоинства и отвечает в полном соответствии со своим долгом. Ну, если хотите, я подумаю о том, что он может ответить Верду.

– И вот эта строка тоже: «”Да смилуется Господь над душой твоей”, – говорит священник». А что ему отвечает ваш Верду? «А почему бы и нет? В конце концов, все ему и принадлежит».

– А здесь-то что не так? – спросил я.

– «А почему бы и нет?» – коротко произнес мой цензор. – Так со священниками не разговаривают.

– Эта строка звучит вне разговора, вы увидите это в фильме и поймете.

– Вы начинаете спор со всем обществом и с государством.

– Ну, в конце концов, ни государство, ни общество не настолько праведны, как святой Симон, и никто еще не запрещал критику и того и другого, разве не так?

Наконец после еще нескольких мелких исправлений сценарий был согласован. Надо отдать должное мистеру Брину и сказать, что во многом его критика была конструктивной: «Только не превращайте девушку в еще одну проститутку – у нас в Голливуде в каждом сценарии по проститутке».

Должен признаться, это здорово смутило меня, и я пообещал обратить на это внимание.

Когда фильм был закончен, я показал его двадцати или тридцати членам «Легиона приличия», представителям цензуры и членам различных религиозных конфессий и групп. Я никогда в жизни не чувствовал себя таким одиноким, как во время этого показа. Когда фильм закончился, Брин повернулся к остальным.

– Я думаю, с фильмом все в порядке… Можно показывать! – коротко сказал он.

В воздухе повисла пауза, а потом кто-то сказал:

– Да, и с моей точки зрения, все в порядке, все нормы соблюдены.

Остальные предпочли отмолчаться.

Иронично посмотрев на сидевших, Брин обвел зал рукой:

– Ну что, все хорошо. Выпускаем?

Кто-то что-то робко ответил, кто-то просто кивнул. Брин, предвосхищая возможные возражения, похлопал меня по спине и сказал:

– Ну что же, Чарли, запускайте, то есть печатайте копии и начинайте прокат своего хорошего фильма.

Я был немного растерян из-за того, что фильм пропустили, ведь в самом начале они намеревались запретить мне снимать его. Такой лояльный настрой вызвал у меня множество подозрений. А вдруг они решили воспользоваться другими методами для борьбы со мной?

* * *

Когда я занимался редактированием «Месье Верду», мне передали по телефону сообщение от маршала Соединенных Штатов, в котором говорилось, что мне надлежало отправиться в Вашингтон и предстать там перед Комитетом по расследованию антиамериканской деятельности. Всего в комитет вызвали девятнадцать человек.

В это время в Лос-Анджелесе был сенатор от штата Флорида, и мне предложили обратиться к нему за советом. Я не пошел на встречу, потому что в моем случае ситуация выглядела несколько иной, – я не был гражданином США. Но остальные встретились с сенатором и решили, что будут твердо отстаивать свои конституционные права, если их снова вызовут в Вашингтон. (Все, кто остался верен этому принципу, получили по одному году тюрьмы за неуважение к суду.)

В судебной повестке было сказано, что в течение десяти дней мне будет сообщено, когда я должен буду прибыть в Вашингтон, но вскоре пришла телеграмма, в которой говорилось, что вопрос о моем присутствии на слушаниях комитета откладывается на десять дней.

Точно так же произошло и в третий раз, и тогда я отправил в Вашингтон телеграмму, в которой указал, что являюсь руководителем крупной организации и мне приходится останавливать ее работу, что приводит к серьезным убыткам. Я также напомнил, что члены комитета были недавно в Голливуде, где вызывали на беседу моего друга Ханса Эйслера, и могли бы вызвать и меня, что помогло бы сэкономить государственные деньги. А еще я написал им следующее: «Хотел бы сообщить вам то, что вы, вероятнее всего, хотели бы знать. Я не коммунист, и никогда и нигде не принадлежал к какой-либо партии или организации. Я тот, кого у нас принято называть “поджигатель мира”. Надеюсь, мои слова никоим образом не оскорбляют вас. В связи с этим прошу ответить со всей определенностью, когда вы вызовете меня в Вашингтон. Искренне ваш, Чарльз Чаплин».

Я получил неожиданно вежливый ответ. Мне сообщили, что мое присутствие в Вашингтоне не требуется и я могу считать вопрос закрытым.