Они пробились через темную туманность Тайнарус с боями, что стоило им трех крейсеров, и после этого продолжали нести потери в трехдневной битве, пока абордажные партии пробивались в Гадес. Адмирал флота с начала и до конца операции боялся, что компьютер, командовавший берсеркерами, уничтожит всю станцию вместе с живыми захватчиками, пустив их в вакуум в окончательном Götterdämmerung при помощи зарядов самоуничтожения. Но он также возлагал надежды на проекторы стасис-поля, которые его люди взяли во избежание ядерных взрывов. Он послал живых людей на абордаж лишь из-за уверенности в том, что в Гадесе есть пленники – живые люди. Его надежды оправдались; по крайней мере, ядерного взрыва отчего-то не последовало.

Предположение о пленниках тоже подтвердилось… до некоторой степени. Эркюль, киберпсихолог, производивший осмотр по окончании сражения, определенно нашел там людей. В каком-то смысле. Отчасти. Отдельные органы, кое-как функционировавшие, связанные с нечеловеческими и неживыми частями. По большей части органы представляли собой человеческие мозги, выращенные на искусственной культуре с использованием аппаратов, должно быть захваченных берсеркерами на каком-то из летающих госпиталей.

Наши человеческие лаборатории растили культуру мозговых тканей из клеток человеческих эмбрионов, выращивая взрослый мозг, а затем расчленяя его по мере необходимости. Скажем, доктор урезает лобные доли, поврежденные болезнью или раной. Клеточная культура мозга служит матрицей для восстановления, сырьем, на котором может отпечататься прежняя личность. Культуры клеток мозга, выращенные в стеклянных банках, – совершенно не люди, разве что в потенциале. Даже профан легко отличит такой мозг от нормально развитого по явному отсутствию хитросплетения извилин. Клеточные культуры не могут быть людьми в том смысле, что они не становятся основой нормального человеческого мышления. Для развития мозга с личностью необходимы определенные гормоны и прочие сложные химические соединения, не говоря уже о необходимости стимулов в виде опыта, непрерывного получения информации от органов чувств. Некоторые физические ощущения нужны и для того, чтобы клеточная культура мозга развилась хотя бы до состояния шаблона, пригодного для использования в хирургии. В этом качестве повсеместно используется музыка.

Берсеркеры, несомненно, научились выращивать клетки печени, сердец и желез – не только мозга, – но всерьез интересовались только мыслительными способностями человека. Видимо, они испытывали компьютерный аналог благоговения перед емкостью памяти и вычислительной мощностью, которые природа сумела втиснуть в пару сотен кубических сантиметров человеческой нервной системы за несколько миллиардов лет эволюции.

За время долгой войны с человеком берсеркеры то и дело пытались встроить человеческие мозги в свои собственные цепи. Они ни разу не добились успехов, но попыток не оставили.

Конечно, сами берсеркеры не давали имен ничему. Но люди не так уж заблуждались, назвав их исследовательский центр Гадесом. Этот Гадес был запрятан в самом центре темной туманности Тайнарус, находившейся, в свою очередь, примерно в центре треугольника, образованного системами Зитц, Токкс и Йати. Люди уже много лет знали о Гадесе и его приблизительном местонахождении, но лишь сейчас смогли собрать в этом секторе Галактики вооруженные силы, достаточно мощные, чтобы отыскать и уничтожить его.

– Я подтверждаю, что в этом нет человеческой жизни, – сказал себе под нос киберпсихолог Эркюль, одновременно ставя печать с этими же словами на стоявшем перед ним гласситовом боксе. Помощник Эркюля дал знак, и дюжий десантник, который работал с ними, выдернул разъемы и кабели, дав находившейся там вещи умереть. Этот мозг не был клеточной культурой: некогда он принадлежал нервной системе живого пленника. Он был очень сильно поврежден не только из-за устранения большей части человеческого организма, но и из-за подключения ко множеству электронных и микромеханических устройств. При помощи какой-то обучающей программы – видимо, комбинации наказаний и вознаграждений – берсеркер научил его выполнять определенные вычислительные операции с огромной скоростью и низкой вероятностью ошибки. Похоже, всякий раз по окончании вычислений механизм в контейнере, где помещался мозг, немедленно обнулял все счетчики и подавал на входы ту же информацию: мозг снова принимался решать задачу. Теперь он утратил способность выполнять что-либо, кроме этой работы, и если в нем теплилась человеческая жизнь – о такой возможности Эркюль ни за что не стал бы говорить вслух, – то, по мнению киберпсихолога, милосердие требовало как можно быстрее погасить ее.

– Следующий вердикт? – спросил он у десантника и тут же прикусил язык, осознав, что отпустил жуткую шутку насчет своей роли палача. Однако никто из его коллег, прочесывавших Гадес, не обратил на нее внимания. «Но дай нам только пару дней, – подумал он, – и мы снова найдем над чем посмеяться».

Как бы то ни было, он должен был продолжать свою работу, пытаясь отделить спасенных военнопленных – пока что таких обнаружилось двое; может быть, когда-нибудь они снова обретут человеческий облик – от более или менее функционирующих органов в банках.

Когда перед ним поставили следующий контейнер, Эркюль пережил тяжелый момент, тяжелый даже для этого дня: над содержимым трудился в том числе и он.

История началась более стандартного года назад, на не слишком отдаленной планете Зитц, в огромном зале, разукрашенном и забитом народом по случаю одного из радостнейших событий.

– Ты счастлива, милая? – спросил Ордей Каллисон свою невесту, когда ему выпала возможность на секундочку взять ее за руку и переброситься с ней парой слов посреди гама свадебного пира. Нет, он не сомневался, что она счастлива; просто этот банальный вопрос из трех слов был самым подходящим из всего – если, конечно, не петь.

– О-о-о, счастлива, да!

В эту минуту Эври была так же немногословна, как он. Но она говорила искренне, и эта искренность сияла в голосе и в глазах, чудесных, как песня, которую мог сложить и спеть Ордей.

Конечно, он не мог покинуть всех, даже на медовый месяц, не спев хотя бы одну песню.

– Спой что-нибудь, Ордей! – окликнул его через длинный пиршественный стол Гиман Больф, наполнявший свою чашу из хрустального фонтана с пуншем. Прославленный политеистический возрожденец прибыл на свадебную церемонию из системы Йати. На космодроме его личный корабль повел себя странно: водородная силовая установка вспыхнула, и дым от горящей изоляции заставил преподобного бежать из кабины, утирая слезящиеся, обожженные глаза; но после этого дурного предзнаменования все шло чудесно до самого конца дня.

– Спой, Ордей! – тотчас же подхватили остальные. – Да, ты должен. Спой!

– Но это ведь моя собственная свадьба, и я не совсем настроен…

Его возражения потонули в криках.

Этот человек воплощал в себе музыку. И его сердце воистину могло разорваться от безмерности испытанного в этот день счастья, если бы он не излил свои чувства. Он поднялся на ноги, и один из его самых доверенных слуг, предвидевший, что Ордей споет, проворно поднес ему инструмент, изобретенный самим Ордеем. В маленький ящичек, который Ордей мог повесить на шею, как аккордеон, была втиснута акустическая система, включавшая все – от супербасов до пищалок плюс изрядную долю электроники и аудионики. В плоскую поверхность ящичка вмонтировали десять сенсоров, на которых Ордей играл всеми десятью пальцами. Он называл ящичек своей музыкальной шкатулкой – надо же было его как-нибудь называть. Подражатели Ордея делали для себя более роскошные и мощные музыкальные шкатулки, но тех, кто слушал их, было на удивление немного, даже среди девушек в возрасте от двенадцати до двадцати лет.

Поэтому Ордей Каллисон пел на собственной свадьбе, и слушатели были зачарованы, как всегда. Испокон веков, с древнейших времен люди не знали музыканта, равного Ордею. Высоколобые музыкальные критики оцепенели от восхищения на своих почетных местах во главе стола; его песни опьянили культурных и не слишком культурных магнатов Зитца, Токкса и Йати – некоторые прибыли на собственных гоночных кораблях – и гостей пониже рангом так, как не могло бы опьянить никакое вино. Юные девушки, фанатически преданные Ордею и плотно сгрудившиеся за дверьми, отдались его музыке до потери сознания и даже сверх того.

Пару недель спустя Ордей, Эври и их новые друзья нескольких последних годов, годов успеха и ошеломительного богатства, отправились в космос на своих спортивных одноместных кораблях, чтобы сыграть в игру, которую называли салочками. На этот раз Ордей играл в перевернутые салочки, шмыгнув в угол защищенного объема пространства и всерьез пытаясь ускользнуть от девичьих кораблей, порхавших мимо, вместо того чтобы гоняться за ними.

Он одним глазом приглядывал за кораблем Эври, чуточку рассердившись оттого, что не мог его найти, – и тут из ниоткуда к Ордею устремился другой мальчишеский корабль, посылавший сигналы бедствия на всех волнах. Через минуту каждый бросил играть. На экранах всех крохотных корабликов появилось лицо Арти – юноши, чья гоночная яхта только что затормозила рядом с яхтой Ордея.

– Я пытался, Ордей… – лепетал Арти. – Я… то есть я не пытался… Я не хотел причинить ей никакого вреда… Они захватили ее… Я не виноват, что она…

Медленно, невероятно медленно открылась правда о том, что случилось. Арти гнался за кораблем Эври и захватил его, как и положено во время игры. Пришвартовавшись к ее кораблю, он перешел на него и решил потребовать обычной награды. Но Эври, конечно, была уже замужем, а замужество означало для нее очень многое, как и для Ордея, в этот день ловившего девушек чисто символически. Как почему-то считали оба, всем на свете должно быть ясно, что со времени их свадьбы мир стал другим и правила игры в салочки с этой поры должны перемениться.

Эври была не в силах растолковать Арти новое положение вещей при помощи слов, и ей пришлось выдержать борьбу. Она повредила себе ногу, убегая от него по тесной кабине. Арти упрямо требовал своей награды. Затем согласился вернуться на свой корабль, но только за аптечкой первой помощи (Эври клялась, что на ее корабле аптечка отсутствует), когда она притворно пообещала, что он получит желаемое по возвращении.

Но как только Арти ушел на свой корабль, она отстыковала свою яхту и бежала, а он ринулся в погоню, загнал ее в угол, к самым границам зоны безопасности, охраняемой автоматическими боевыми кораблями от возможного вторжения берсеркеров.

Чтобы ускользнуть от Арти, она пересекла эту границу по огромной стремительной дуге, несомненно намереваясь вернуться в безопасную зону через десять тысяч миль или около того.

Но это ей не удалось. Как только крохотное суденышко пронеслось поблизости от протянувшегося в ее сторону темного языка Тайнаруса, затаившийся там берсеркер выскочил из засады.

Конечно, Ордей услышал историю в менее связном виде, но услышанного было достаточно. Его лицо на экранах остальных корабликов окаменело, во взгляде внезапно вспыхнуло безумие. Арти съежился, но Ордей не задержался ради него ни на миг. Вместо этого он погнал кораблик на предельной скорости туда, где скрылась его жена. Он пронесся через зону защитных патрулей (посланных, чтобы преграждать путь агрессорам, а не удерживать на месте безумцев или сорвиголов) и помчался между внешними пылевыми облаками, чтобы войти в одну из обширных расщелин, которые вели в сердце Тайнаруса; в лабиринт, где все корабли должны передвигаться крайне медленно и откуда со времени образования Гадеса не вышел ни один живой человек.

Несколько часов спустя стражники-берсеркеры подошли к его кораблику, посредством тщательно усвоенной человеческой речи потребовав остановиться и сдаться. Но он лишь замедлил свой крохотный корабль еще больше и запел берсеркерам по радио, сняв руки с панели управления яхты, чтобы положить пальцы на клавиши своей музыкальной шкатулки. Неуправляемую яхту отнесло от центра прохода, она задела стену туманности, и на нее посыпались колющие удары от микростолкновений с газом и пылью.

Но прежде чем корабль был поврежден, стражи-берсеркеры выкрикнули радиокоманды, послав к нему партию абордажных роботов.

В банках памяти Гадеса они отыскали свидетельства о безумии, о разновидностях самого диковинного человеческого поведения. Ища оружие, они обшарили яхту, обыскали Ордея – оставив ему предварительно осмотренную музыкальную шкатулку, так как он не желал выпускать ее из рук, – и передали его внутренним стражам в качестве пленника.

Гадес – массивная металлическая твердыня диаметром во много миль – приняла его и яхту, впустив ее через главные врата. Выйдя из корабля, Ордей обнаружил, что может дышать, шагать и видеть, куда идет; окружавшая его в Гадесе физическая среда была по большей части мягкой и приятной, потому что пленники, как правило, жили не очень долго, а компьютерные мозги берсеркеров не желали подвергать их ненужному стрессу.

Устройства берсеркеров, непосредственно управлявшие рутинными операциями на Гадесе, сами были по большей части органическими, состоявшими из выращенных для этого клеточных культур мозга, а также скольких-то захваченных и переученных мозгов. Все они являли собой образцы высочайших достижений берсеркеров в попытках воссоздать человеческое сознание.

Прежде чем Ордей успел отойти от корабля на дюжину шагов, один из этих монстров остановил его, задав вопрос. Чудище – наполовину сталь и электроника, наполовину плоть из клеточных культур – было увенчано тремя хрустальными сферами с тремя потенциально человеческими мозгами, чересчур гладкие поверхности которых омывала питательная жидкость и покрывали тонкие, как волоски, провода.

– Зачем ты сюда пришел? – вопросил монстр, произнося слова сквозь мембрану на своем торсе.

Лишь теперь у Ордея начал складываться осмысленный план. В глубине его разума таилось знание о том, что для гармонизации и настройки клеточных культур мозгов в лабораториях используют музыку и что его музыка подходит для этого лучше любой другой, как и для всего прочего.

Для трехглавого монстра он спел очень просто – о том, что прибыл сюда лишь из желания отыскать свою молодую жену, чья жизнь окончилась случайно, до срока. Воспользовавшись одним из древних официальных языков, на котором он так чудесно пел о потаенном, он воззвал к владыке этого царства ужаса, этих владений молчания и нерожденных существ, чтобы тот вновь связал нить жизни Эври. «Если ты откажешь мне в этом, – пел он, – я не смогу вернуться в мир живых один, можешь оставить нас здесь обоих».

Музыка, которая у врат не представляла для холодных компьютерных мозгов ничего, кроме своих математических составляющих, растопила встроенные программы внутренних, получеловеческих стражей. Трехглавый монстр передал его другим, и каждый страж, в свою очередь, обнаружил, что встроенная в него цель улетучивается от доселе не изведанного прикосновения прекрасного, обнаружил, что гармония и мелодия, взывающая к погребенному в глубине их естества человеческому началу, выше логики.

Он продвигался все глубже в Гадес, и они не могли противостоять ему. Его музыка просочилась в сотни пространств для экспериментов через акустические входы, едва уловимо вибрируя в крепеже гласситовых контейнеров, была воспринята терзаемыми нервными клетками благодаря изменениям в индуктивности и емкости под воздействием ритма, исходившего от музыкальной шкатулки Ордея. Мозги, не знавшие ничего, но вынужденные напрягать до предела свои возможности, чтобы совершать бессмысленные расчеты, мозги, доведенные до безумия миллимикровольтовыми протечками всаженных в них зондов, слышали его музыку, ощущали ее, воспринимали – каждый находил в ней что-то уникальное, что-то глубоко личное – и отзывались на нее.

Сотни экспериментов были прерваны, их результаты стали ненадежными, были окончательно испорчены. Надзиратели, сами наполовину состоявшие из плоти, выполняли свои запрограммированные обязанности неуклюже и совершали промахи, приходя к заключению, что запрашиваемую пленницу надо вывести и освободить.

Рафинированный компьютер-берсеркер, верховный ярус управления, воплощение металлического хладнокровия, совершенно неподвластный этим странным пульсациям, посеявшим хаос в его лаборатории, наконец оставил свои размышления над грандиозными стратегическими планами, дабы расследовать причину всего этого переполоха. И тотчас же направил всю свою энергию на восстановление контроля над событиями в самом сердце Гадеса. Но все его усилия были тщетными – по крайней мере в эту минуту. Он дал слишком много власти своим полуживым творениям; он слишком верил, что переменчивая протоплазма сохранит верность впечатанным в нее условным рефлексам.

Ордей стоял перед двумя соединенными мозгами, потенциально – человеческими владыками и повелителями Гадеса, подчинявшимися только берсеркеру. Они подпали под обаяние музыки Ордея и теперь, отдавая команды со скоростью прохождения электросигналов, боролись с попытками их холодного хозяина восстановить свою власть. Они удерживали магнитные реле против натиска берсеркера, будто крепости, цеплялись за свои форпосты в ферритовых сердечниках, сражались на линии фронта, проходившей по управляемой ими территории.

– Так забери же ее, – провозгласил голос этих мятежных владык, обращаясь к Ордею Каллисону. – Но не прекращай петь, не прерывайся даже для того, чтобы перевести дыхание больше чем на секунду, пока не окажешься в своем корабле и не умчишься прочь от самых дальних врат Гадеса.

И Ордей пел; пел о своей новой радости в чудесной надежде, что они отдадут ему возлюбленную.

Позади него с шипением распахнулась дверь, он обернулся и увидел переступившую порог Эври. Та хромала, ибо о ее раненой ноге никто не позаботился, но в остальном пребывала в полном здравии и благополучии. Машины еще не начали вскрывать ее голову.

– Не прерывайся! – рявкнул ему вокодер. – Ступай!

При виде мужа Эври застонала и простерла к нему руки, но он осмелился лишь качнуть головой, призывая следовать за ним, в то время как его песня переросла в пеан торжествующей радости. Он шагал по тесному коридору, через который пришел, шагал в обратном направлении, хотя это не удавалось еще ни одной живой душе. Путь был таким узким, что Ордей шествовал впереди, а Эври следовала за ним. Ему приходилось изо всех сил сдерживаться, дабы не оборачиваться к ней, дабы сосредотачивать мощь своей музыки на каждом новом страже, встававшем на его пути, – полуживом, вопрошающем; и каждый из них, в свою очередь, распахивал дверь. И все это время он слышал позади всхлипывания жены, шарканье приволакиваемой раненой ноги.

– Ордей? Ордей, милый, это и в самом деле ты? Не могу поверить!

А впереди – последняя опасность: трехглавый привратник встал, дабы преградить им путь, выполняя приказ задержать беглецов. Ордей пел о свободе жизни в человеческом теле, о том, как радостно бегать босиком по траве залитого солнцем луга. Привратник снова отступил, пропуская их.

– Милый? Обернись и взгляни на меня, скажи мне, что это не их хитрая уловка. Милый, если любишь меня, обернись!

Обернувшись, он впервые увидел ее отчетливо – после того как вошел в Гадес. Для Ордея ее красота была столь безмерной, что она остановила время, остановила даже песню в его груди и его пальцы, лежавшие на клавишах инструмента. Несколько мгновений свободы от странного влияния, преобразившего все его творения: только в этом и нуждался берсеркер для восстановления почти полного контроля. Трехглавая фигура схватила Эври, увлекла ее прочь от супруга, унесла обратно во тьму настолько стремительно, что последний прощальный крик едва достиг слуха ее мужчины:

– Прощай… любимый…

Он снова и снова выкрикивал ее имя, тщетно молотя кулаками по массивной двери, захлопнувшейся прямо перед ним. Он долго льнул к этой двери, крича и умоляя дать ему еще одну попытку забрать жену. Он снова запел, но берсеркер восстановил свою власть железной рукой – правда, еще не полностью, ибо, хотя полуживые надзиратели больше не подчинялись Ордею, ни один не поднял на него руку. Они оставили обратный путь открытым для него.

Он провел у врат около семи дней, пребывая то в своем маленьком корабле, то вне его, без пищи и сна, вотще распевая свои песни, пока не лишился голоса. Затем рухнул внутри корабля. Затем певец, а вернее, его автопилот повел яхту прочь от берсеркера – обратно к свободе.

Пограничники берсеркера не стали, как в свое время человеческие, допрашивать выходящее из его владений утлое суденышко. Должно быть, решили, что это один из их собственных лазутчиков или налетчиков. Из Гадеса никто и никогда не уходил живым.

По возвращении Ордея на планету Зитц импресарио приветствовали его как восставшего из мертвых. Через пару дней он должен был дать давно запланированный концерт, билеты на который были давно распроданы. Еще день, и пришлось бы возвращать деньги спонсорам. Ордей, в общем, не шел навстречу докторам, изо всех сил старавшимся восстановить его силы, но и не противился им. Как только голос вернулся, Ордей запел снова; он пел почти все время, кроме тех периодов, когда ему давали снотворное. Ему было все равно, пошлют его на сцену или оставят в покое.

Представление было подано как очередной поп-концерт Ордея; по сути, это означало, что зал будет набит десятью тысячами юных девушек, возбужденных больше обычного из-за утраты Ордея и его чудесного воскрешения из мертвых, а также при виде его мертвенной бледности – импресарио решили почти не скрывать ее под гримом.

Во время первых двух песен девушки пребывали в благоговейном экстазе и вели себя достаточно тихо, чтобы слышать голос Ордея. Затем… Но одна из десяти тысяч не удержалась от выкрика:

– Ты снова наш!

Они никак не могли примириться с его женитьбой.

Небрежно и безразлично окинув взглядом всех их, он по привычке улыбнулся и запел о том, как сильно ненавидит и презирает их всех, видит их безнадежное уродство, и ничего больше. Как он послал бы их всех в Гадес, не задумываясь ни на миг, чтобы заслужить один-единственный взгляд на лицо жены. Насколько же приятнее будет глядеть на всех присутствующих девушек в Гадесе, когда с них сорвут омерзительные тела.

Несколько мгновений ураганы эмоций в огромном зале уравновешивали друг друга, порождая иллюзию спокойствия. В этой тишине ясно звучал потусторонний голос Ордея. Но затем разразилась буря негодования, и его голос потонул в реве. Ненависть и вожделение, ярость и жажда взмыли перед ним могучей штормовой волной. Оцепление, всегда образовывавшее на концертах Каллисона мощную баррикаду, было в одно мгновение сметено десятью тысячами девушек, обратившихся в менад.

Буйство окончилось через минуту, когда полицейские дали залп газовыми гранатами с мощными транквилизаторами. Один человек из оцепления был убит, остальные сильно пострадали.

Сам Ордей балансировал на грани жизни и смерти. Медики прибыли в последний момент и спасли жизнь в тканях мозга, хотя изломанная шея и прочие увечья практически изолировали его от остальных частей тела.

На следующий день врачи позвали к Ордею Каллисону ведущего киберпсихолога Зитца. Они старались сохранить остатки жизни Ордея, но никак не могли наладить общение с ним. Доктора хотели сказать ему, что делают все возможное; когда-нибудь, вероятно, им пришлось бы признаться, что его физический облик вряд ли удастся восстановить.

Психолог Эркюль погрузил зонды прямо в мозг Ордея, чтобы передать ему эту информацию. Затем подключил речевые центры к вокодеру с записями собственного голоса Ордея, чтобы его интонации ничуть не отличались от тех, которые некогда исходили из груди певца. И – это было первым, чего потребовал калека, – зонды от моторных центров, управлявших пальцами Ордея, подключили к музыкальной шкатулке.

После этого он тотчас же начал петь. Теперь ему не надо было прерываться для того, чтобы перевести дыхание. Он пел приказы окружающим его, говоря им, что делать, и они повиновались. И пока он пел, ни в чью душу не закралось даже тени сомнения.

Они доставили его в космопорт. Затем поместили на борт его собственной яхты вместе с системой жизнеобеспечивающих трубок и кабелей, подававших питательные растворы и электричество. Запрограммировав по его распоряжению автопилот, они отправили Ордея в путь, избранный им самим.

Эркюль узнал Ордея и Эври, как только нашел их, лежавших вместе в одном и том же экспериментальном боксе. Он распознал в мозге Ордея свою работу, ощутив уверенность еще до того, как узор энцефалограмм в точности совпал с имевшимися у него эталонными записями.

От обоих почти ничего не осталось; даже если Ордей еще не утратил способности к пению, он уже никогда не смог бы пропеть песню, слышную другим.

– Болевые ощущения всего на два с половиной процента выше нормального шумового уровня, – провозгласил помощник психолога, проводя рутинные измерения и даже не догадываясь, чью боль пытался оценивать. – Судя по всему, ни тот ни другой не испытывают чрезмерных страданий. Во всяком случае, сейчас.

Эркюль властно поднял свой штамп и оставил на боксе отпечаток. «Я подтверждаю, что в этом контейнере нет человеческой жизни».

Помощник поглядел на него, слегка удивленный этим поспешным решением:

– Здесьестькакое-то совместное сознание, и я бы сказал, что оно распределено между обоими субъектами. – он говорил деловым, чуть ли не жизнерадостным тоном. Он занимался своей работой достаточно долго, чтобы начать обвыкаться. Но Эркюлю это так и не удалось.