Он колебался недолго. Оливия узнала эту реакцию по психологическому эксперименту, который однажды проводила на своем семинаре. Она спросила студентов, готовы ли они отрубить руку соседу по парте, если это спасет жизнь незнакомцу на другом конце света.

Конечно, нашлись шутники, обсуждавшие, какую сумму стоило бы потребовать «в придачу». Но когда вопрос был поставлен ребром, никто публично не признался в готовности покалечить знакомого ради абстрактного блага.

Тогда Оливия изменила условия.

«А теперь представьте самого близкого вам человека. Мать, отца, партнера, ребенка. Представьте, что он обречен. Но я даю вам стопроцентную гарантию, что он выживет, если вы искалечите вашего соседа. Кто из вас сделает это?»

После недолгого молчания в аудитории не осталось ни одной опущенной руки.

Когда речь заходила о своей стае, о собственной крови, цель почти всегда оправдывала средства. Люди совершали поступки, о которых точно знали: это неправильно, несправедливо, незаконно. И те, кто был связан с чужими людьми лишь служебным долгом, а не моралью, с легкостью нарушали правила ради выгоды для своих. Как мистер «Секура».

— Пять минут. Не больше. И этот птенец остается здесь, — бросил он, ткнув пальцем в сторону Элиаса, и захлопнул за Оливией дверь.

И вот она здесь.

Обстановка палаты была удручающе стандартной: кровать с металлической дугой над изголовьем, прикроватный столик на колесиках, вмонтированный в стену телевизор, шкафы цвета охры.

Оливия шагнула вглубь комнаты, невольно морща нос. Пахло остывшим завтраком и гелем для душа. Палата была крошечной, и одного взгляда хватило, чтобы понять: она пуста. Регулируемая кровать с ортопедическим матрасом была нетронута, как и черная инвалидная коляска у окна.

— Здравствуйте… вы меня слышите? — все же спросила она в пустоту, услышав шум воды за дверью ванной слева. Видимо, пациентка была в состоянии принимать душ самостоятельно.

Оливия поставила увядший букет в пустую вазу и взяла с тумбочки фоторамку.

На снимке, очевидно, была хозяйка палаты, запечатленная в той самой инвалидной коляске у того самого окна. Фотография была странной, почти жестокой в своей откровенности. Состояние женщины, снятой в профиль, казалось таким же безнадежным, как и серый пейзаж за стеклом.

Ее волосы были того же выцветшего, мышиного оттенка, что и бетонная стена соседнего здания. Глаза — мутные, как зимнее небо над Берлином.

Возраст угадать было невозможно. Старческие пятна на руках, иссохший скелет, проступавший сквозь тонкую ночную рубашку, говорили о глубокой старости. Или же болезнь состарила ее преждевременно, превратив в руину, как это делают наркотики.

Оливия вернула рамку на место. Ее взгляд упал на смятую постель. У изножья кровати в специальном держателе был закреплен планшет с медицинской картой.

В верхней строке она прочла имя:

Валентина Рогалль.

— Кто ты? — прошептала Оливия, снова взглянув на фотографию.

Та самая «Календарная девушка»?

Мать Альмы?

Она вытащила карту и впилась глазами в текст.

Уже после первых строк на глаза навернулись слезы.

Она достигла цели. Почти. Все указывало на это: намеки в деле об усыновлении, полуфразы доктора Рота. Женщина, принимавшая душ, почти наверняка была матерью Альмы. Та самая «Календарная девушка». Но сокрушительная истина, открывшаяся ей, была в другом: это больше не имело никакого значения. Абсолютно.

Безнадежно.

Ей хотелось швырнуть этот планшет в окно. Она за считанные часы нашла биологическую мать Альмы — и все равно потерпела полное, сокрушительное поражение.

Ничего! Ни единого шанса!

Чертова, проклятая насмешка судьбы.

Даже у здоровых родителей шанс на генетическую совместимость с ребенком невысок. А эта женщина была антиподом здоровья. Одного взгляда на таблетницу на тумбочке было достаточно: семь отделений, забитых разноцветными пилюлями. Среди них Оливия узнала галоперидол и пароксетин, упомянутые в карте. Конечно, она догадывалась, что пациентку психиатрической клиники пичкают мощным коктейлем препаратов. Но одно дело — предполагать, и совсем другое — видеть это своими глазами.

Проклятье.

Оливия беззвучно плакала. Об Альме. Об упущенной возможности.

О моей маленькой девочке, обреченной на смерть!

Потому что Валентина Рогалль, даже если и была когда-то совместима, больше не годилась в доноры. Годы приема антидепрессантов и нейролептиков необратимо изменили состав ее крови. Ни один гематолог в мире не взялся бы за такую трансплантацию.

Оливия разрывалась между желанием немедленно уйти, чтобы не столкнуться с матерью Альмы, и странным оцепенением. И тут ее взгляд упал на подушку. В отличие от остальной постели, она была аккуратно взбита и лежала точно по центру. А на ней — сложенный вдвое лист бумаги. Письмо, написанное от руки.

Подчиняясь внезапному импульсу, Оливия взяла его… и по мере чтения ощущала, как по спине расползается ледяной ужас.

Дорогой доктор Рот!

От всего сердца благодарю вас за все, что вы для меня сделали. С тех пор как меня перевели в вашу клинику, я добилась невероятного прогресса. Я могу сама одеваться, дольше гулять, и лекарства больше не превращают меня в овощ. К сожалению, хочется добавить.

Вы выдающийся психиатр. Вы желали мне только добра. И все же вы совершили ошибку, переведя меня из закрытого отделения и даровав мне эти привилегии. Я по-прежнему одержима фантазиями о насилии. Жаждой убийства. Ваше лечение ничего не изменило. Мне жаль. Я слишком долго бездействовала, позволяя времени утекать сквозь пальцы. Но вид этого нелепого надзирателя у моей двери прозвучал для меня как набат, как сигнал к пробуждению.

Я больше не могу ждать. Я отправляюсь туда, где одиннадцать лет назад едва не погибла. И где сегодня, я надеюсь, мне наконец удастся убить причину моей искалеченной жизни.

Прощайте.

Валентина Рогалль

 

Отправить