Позади Валентины с тихим шорохом осел прогоревший штабель дров в камине. Она даже не обернулась: страх упустить Андреа из виду был слишком велик. И всё же ей приходилось признать: в том, что та несла, в этих сбивчивых, безумных теориях была какая-то болезненная, притягательная сила.

— Лично я считаю всё, что связано с религией, чушью, которую люди выдумывают, лишь бы не сломаться от мысли, что наше существование бессмысленно и после смерти мы не попадём ни в рай, ни в ад, а просто уйдём в ничто.

Валентина сглотнула, поймав себя на том, что взвешивает, кто страшнее: безумец, павший жертвой заблуждений, или безумный атеист.

— Хочешь узнать, во что верю я?

Она оставила риторический вопрос без ответа.

— Скажу сама: в семью.

Сквозняк заставил дрогнуть деревянные рамы.

— Единственная настоящая религия — это вера в семью. Разве не так? Это единственное, что имеет значение. Всё за пределами семьи — неважно. Всё внутри — священно.

Андреа улыбнулась, словно, увлёкшись собственными мыслями, напрочь о ней забыла.

— Представь себе бомжа под одним из берлинских мостов. Ты проезжаешь мимо него каждый день. Ты знаешь, что однажды зимой он — рано или поздно — там окочурится. Но уже за следующим поворотом тебе на него плевать. Мысль о нём не лишает тебя сна в твоей тёплой пуховой постели. Потому что он — не семья. Как и похищенные женщины в новостях, утонувший в бассейне ребёнок, мужчины в окопах по всему миру. Может, они и хорошие люди, даже милые, но не для тебя. Если и тронут, то ненадолго. Потому что они — не родственники. А в семье, наоборот, полно плохих людей. Ублюдков высшей пробы. Как мой отец — грязный ублюдок, который, надеюсь, скоро сдохнет от своей болезни. Но когда возникает настоящая угроза, когда кто-то угрожает семье, — семья сплачивается. И неважно, сколько раз ты желала им смерти или чего похуже.

Монолог, похоже, иссяк, и Валентина задала единственный вопрос, который из него вытекал:

— А я тут при чём?

— Ты угрожаешь моей семье.

О боже. Валентина широко распахнула глаза, словно поражённая внезапным озарением.

— Ты хотела выманить сюда Стеллу. Ты солгала ей. Рассказала про якобы сделанный аборт.

— Стелла… твоя мать? — выдохнула Валентина.

Андреа кивнула и рассмеялась.

— Она самая. Когда-то — руководительница замка Лоббесхорн, теперь — директор ProBonita. Фальшивого турагентства, с помощью которого она заманивает «грешниц» и отправляет в такие места, как этот дом. Бедные девочки думают, что смогут здесь отдохнуть, прийти в себя… а на самом деле в доме есть тайный ход через подвал, чтобы такие, как я, могли незаметно проникнуть внутрь и устроить обитательницам ад — в наказание за их аборт.

Андреа криво ухмыльнулась.

— Правда, с теми, кто был до тебя, мы ограничивались инсценированным «полтергейстом»: падающие стеллажи, душ, который включается среди ночи. Однажды я стояла над кроватью так долго, пока эта дура не проснулась и не подскочила с криком от ужаса. На лестнице заработала сотрясение — пришлось везти к врачу.

Валентина смотрела на неё, не веря своим ушам. И вдруг увидела — будто пелена спала с глаз. Увидела в карих глазах, в чуть вздёрнутом носу, точь-в-точь как у Стеллы, всегда придававшем той высокомерный вид. И, наконец, в холодном, оценивающем взгляде — в нём было всё. Андреа и Стелла — родня.

«Почему я не заметила раньше?»

Стелла была «семьёй». Была той религией, ради которой Андреа была готова убивать.

— Ладно… теперь, когда я всё поняла, ты меня застрелишь? — выдавила Валентина.

Ответ испугал её сильнее, чем простое «да».

— Я в тупике, малышка. Мама вместо себя послала сюда меня. Она хочет тебя лишь напугать. А я понимаю: этого недостаточно, чтобы ты навсегда отстала от нашей семьи.

Андреа подалась вперёд и вытащила из-за диванной подушки её письменное портмоне.

— Теперь, когда я знаю твой убийственный план!

Шорох расстёгиваемой молнии отозвался в Валентине болезненной ассоциацией: будто грубо разрывают рану по свежему шву.

Она молчала. Дышала мелко, поверхностно, снова борясь с подступающей панической атакой.

— Какая же ты у нас прилежная ученица, дорогая моя, — проворковала Андреа, вытаскивая конверты. Маленькие, мятного цвета — такие иногда привязывают к букетам или подаркам.

— Двадцать четыре штуки. Это же вечность — придумать столько рифм.

Валентина почувствовала себя так, словно её только что хлестнули по лицу. Она, конечно, давно поняла, что Андреа разложила по дому карточки, которые она сама написала и привезла из Берлина. Но всё равно ощущала себя пойманной, беспомощной и — против воли — униженной. Ей хотелось спрятать лицо в ладонях, но она не могла оторвать взгляд от миниатюрных карточек в её руках.

— Ты ведь не против, что я ими уже воспользовалась? — продолжала та. — Слишком уж велик был соблазн подсунуть тебе твои же стишки для первой и второй двери. И один запасной конверт я тоже взяла — для пальто. Только для «окошка» номер три пришлось срочно сочинять самой: ни одна твоя строфа на Оле не подходила.

Валентина вспотела куда сильнее, чем могла бы оправдать близость камина, а голос сумасшедшей всё звенел и звенел у неё в ушах.

Её страх за себя уступал лишь страху за Оле.

— Что ты с ним сделала?

Андреа отмахнулась.

— Давай лучше о тебе. Какой гениальный ход! Мои комплименты. Ты хотела заманить сюда мою мать и убить её, верно? А потом — застрелив, зарезав, повесив или как ты там собиралась её прикончить — ты бы разложила здесь все эти карточки. Разрисовала бы стены, окна и двери одним из своих маркеров. Чтобы полиция, найдя тебя в крови, решила, будто ты попала в лапы сумасшедшей серийной убийцы.

Андреа расхохоталась.

— Снимаю шляпу, правда. Переиздать календарь покаяния Стеллы. Оставить у себя на шее «следы удушения» верёвкой, порезать себя вот этим скальпелем — и всё свалить на мою мать. Я бы не подумала, что у тебя столько фантазии.

«А я бы не подумала, что в тебе столько бездонной ненависти. Я считала тебя лишь подручной. А ты куда страшнее. Не Стелла — ты тот паук, который заманивает жертву в сеть. Стелла была больна, но убивать не хотела. Тебе же — сладко и весело смотреть, как добыча дёргается, прежде чем ты её прикончишь».

Всё это Валентина думала, пока Андреа продолжала свой монолог.

— Ты стала бы «Календарной девушкой», мрачной городской легендой. И вину моей матери никто бы не поставил под сомнение. Она мучила столько детей в Лоббесхорне. Даже если до официальных заявлений дело так и не дошло, слухи держатся крепко. Можно было бы часы сверять: как только мама умерла бы и попала в заголовки, все эти молчавшие жертвы вышли бы к прессе — и подтвердили бы твою версию.

Валентина вздрогнула, когда та несколько раз хлопнула в ладоши.

— Браво, дорогая моя. Жаль только, что я тебе всё испорчу.

— Почему я ещё жива? — задала Валентина главный вопрос.

— Как я и говорила, я в тупике. Мама не хочет, чтобы ты умерла. Она же верит во всю эту чушь. Тогда она действительно хотела наказать вас за грехи, но сама никогда не взяла бы на душу смертный грех убийства. И мне запретила нарушать пятую заповедь.

Андреа тяжело вздохнула.

— Но видишь ли… тогда, в Лоббесхорне, я была молода, и мама постоянно была рядом. Со временем я повзрослела. Освободилась. Мне больше не нужно жить по правилам Стеллы.

— То есть? — голос Валентины дрогнул.

— То есть я больше не вижу смысла в материнском идиотизме и больше её не боюсь. Поэтому — да, я убью тебя, Валентина. Я просто ещё не придумала, как замести следы. У меня пока нет такой гениальной «стратегии выхода», с какой сюда приехала ты.

Вот он. Ответ.

«Поэтому меня не связали».

«Поэтому меня ещё не застрелили. Андреа не знает, что делать с моим трупом, а до тех пор я должна оставаться как можно более „целой"».

Паучиха пришла с планом — заставить её пережить ещё одну мучительную ночь страха. Но теперь, узнав, что Валентина хотела убить её мать, она поняла: этого мало. Валентина должна умереть. Вопрос был лишь в одном — как?

— Если я тебя убью, судмедэксперты это докажут. Найдут связь, найдут мотив. Значит, мне конец. Лучше всего — самоубийство. Официально у тебя за плечами аборт, гости «живого адвент-календаря» уже видели верёвку, которую ты завязала. Хм… подходит. Я только не знаю, как заставить тебя сделать это так, чтобы не нашли следов чужого вмешательства. Но я уверена — скоро что-нибудь придумаю.

Она задумчиво почесала висок стволом пистолета.

— Ах да, кстати! — Андреа веером разложила в руке все карточки из её футляра. — Тут, я вижу, двадцать четыре штуки. Если я правильно помню, мама тогда заставила вас пройти только через двадцать три двери. Двадцать четвёртая была для прихода Спасителя.

Валентина покачала головой.

— Нет, ты ошибаешься. Мне пришлось открыть и дверь номер двадцать четыре.

Самую страшную из всех.

— Да что ты… Теперь мне жутко интересно. Меня же тогда там не было! Что случилось за ней?

Валентина содрогнулась, едва сдержав слёзы: воспоминание было слишком чудовищным, чтобы облечь его в слова.

 

Отправить