Тогда. Дом «Лесная тропа».

Валентина Рогалль.

 

Валентина уже не раз теряла сознание. Впервые — насколько она помнила — в семь лет: в саду, пытаясь достать воланчик, застрявший в развилке яблони, она сорвалась с ветки. Ровно три года спустя, почти день в день, — из-за операции по удалению аппендикса. Потом — в Лоббесхорне, уже не по своей воле и куда чаще. И каждый раз — неважно, было ли это погружение в беспамятство намеренным или случайным, — приходя в себя, она сначала оказывалась запертой в промежуточном мире, в мутной полосе между сном и явью, откуда приходилось буквально выцарапывать себя обратно в настоящее.

Теперь было иначе.

Сознание вернулось рывком, будто кто-то щёлкнул тумблером у неё в мозгу, переведя его в положение «ON».

Она чувствовала лишь лёгкое давление в висках, во рту пересохло, но ни тумана в голове, ни головокружения не было.

К сожалению.

Будь у Валентины выбор, она предпочла бы ещё немного не впускать в себя реальность, которая неизбежно должна была на неё обрушиться. С первого взгляда всё вокруг казалось обманчиво мирным — и именно это пугало сильнее всего.

Начать с того, что на ней не было ни наручников, ни стяжек на щиколотках. Ничего.

Будь Валентина на месте Андреа, она бы использовала время, пока жертва лежала без сознания, чтобы её связать.

Но вместо этого Валентина очнулась в гостиной дома «Лесная тропа»: ноги заботливо укрыты шерстяным пледом, голова покоится на правом подлокотнике удобного кресла с «ушами», взгляд упирается в камин. Напротив сидела Андреа и приветливо ей улыбалась. Пистолета видно не было, но Валентина нутром чуяла, что он лежит под рукой — где-нибудь под диванной подушкой.

— Ну что, вернулась в мир живых? — пропела Андреа, едва Валентина открыла глаза.

Между ними на маленьком столике теснилась тарелка с ломтиками штоллена толщиной в палец и две полные чашки с чаем.

— Что это ещё такое? — спросила Валентина.

Ответ выбил из неё только что обретённый дар речи.

— Я хочу извиниться.

Валентина подняла руки, проверяя, не скованы ли они невидимыми путами, но они двигались свободно. Запястья лишь слегка онемели, и она принялась их растирать.

— Мне правда очень жаль!

— Прекрати свои игры, — отрезала Валентина.

— Вот именно об этом я и говорю, — отозвалась Андреа и потёрла шею там, где верёвка оставила красные борозды. — Глупо вышло, не сдержалась — хотела тебя смутить. Извини, это была просто шутка. Но да, ты права: дальше — никаких игр. Клянусь, больше не буду набрасывать себе на шею петлю и швыряться оружием. С этого момента мы ко всему подойдём куда серьёзнее.

— Чего ты хочешь?

— Прежде всего — выиграть время. Я, видишь ли, ещё не знаю, как нам быть дальше. В отличие от тебя, у меня нет плана.

Валентина моргнула, словно ей в глаз попала соринка.

— Но, как я уже сказала, пока я не решу, что с тобой делать, могу использовать это время, чтобы извиниться.

— За что? — она всё-таки решилась повысить голос. — Ты столько всего натворила, что на исповедь тебе понадобились бы годы.

— По-моему, ты преувеличиваешь.

— Преувеличиваю? — Валентина выдавила сухой смешок. — Ты больная. Извращённая садистка. Тебе нравилось мучить нас, когда мы были детьми. Я не знаю, что появилось раньше: твой религиозный бред, который толкал тебя на преступления, или ты уже потом попыталась оправдать свои деяния больной верой?

— Ошибаешься.

Диван скрипнул: Андреа переместила вес тела и наклонилась к ней.

— Во-первых, я не религиозная фанатичка. Я не Стелла. Вот она верила во всю эту чушь — непорочное зачатие, воскрешение, превращение воды в вино и чёрт знает во что ещё. Это у неё от отца. Типичный громила — что дома, что в пивной. Нарцисс, будто сошедший со страниц учебника для закрытых психлечебниц. Снаружи — респектабельный академик. Внутри — гниль, как у рыбы, которую на солнце доедают личинки. Подонок. Это он придумал календарь покаяния и опробовал его на собственной дочери.

Голос Андреа изменился — стал ниже, грубее.

«Эти ваши размякшие адвент-календари лишены всякого смысла, Стелла. Спаситель родился, чтобы нас спасти. Но того, кого каждый день одаривают, спасать не надо. Если ты хочешь по-настоящему подготовиться к рождению Иисуса Христа, ты должна страдать двадцать четыре дня — до самого Сочельника. А не получать шоколадки и пряники».

Андреа откашлялась, возвращаясь к своей обычной манере речи.

— Потом Стелла подхватила эту дурь. Регулярно на Пасху ездила в Рим — всё надеялась получить аудиенцию у Папы. Она даже была уверена, что в её жилах течёт итальянская кровь, хотя на самом деле у неё польские корни. Может, надышалась ладаном в своих поездках — не знаю.

Валентина с презрением постучала пальцем по лбу.

— А у тебя какая отговорка? Сейчас тоже начнёшь плакаться в жилетку про своё «ужасное детство»?

— Ни в коем случае. Я никогда не стану выпрашивать смягчающих обстоятельств, — ответила Андреа и цокнула языком. — Да, меня тоже били, когда я была маленькой. Но я не стану превращать это в оправдание. Я не верю, что зло — это эстафетная палочка, которую передают из поколения в поколение. Тогда его можно было бы отследить до самого зарождения человечества — до первичного взрыва ужаса. Это противоречит теории вероятности. Не могли же все мои предки быть громилами, убийцами и психопатами — такими, как я сегодня.

Андреа рассмеялась, заметив выражение лица Валентины.

— Вижу, ты удивлена, что я это признаю. Но да: у меня психическое расстройство. Тут ты права, я извращенка. Я прекрасно понимаю, что то, что мы делали с вами тогда в школе, было больным. Хотя… — Андреа потянулась к своей чашке, и Валентина успела заметить, как в складке дивана мелькнул ствол пистолета, — я ведь никогда не распускала руки. Ни единого удара. Я даже не кричала на вас. Я просто ждала за дверью и вручала конверты.

— «Просто»? Ты нас шантажировала.

Только когда «календарное задание» было выполнено, ей и Оле разрешалось сходить в туалет, поесть и попить. У двери номер семнадцать они отказались — и лишения едва не довели их до безумия.

— Что ж, я понимаю твою злость. Но тогда я, по сути, была такой же жертвой, как и ты. Мне бы Стелла тоже перекрыла еду, если бы я не выполнила свою часть.

— Это ничего не оправдывает! — выкрикнула Валентина.

— Так я о том и говорю, — ответила Андреа. — Это признание не делает меня лучше. Исполнитель — такой же преступник, как и тот, кто всё затеял. Может, даже хуже. Без таких, как я, диктатуры невозможны. Кабинетные преступники вроде Стеллы редко пачкают руки.

Валентина, не глядя на Андреа, уставилась в окно на задний двор. Единственный холодный огонёк — уличный фонарь соседей — горел, как одинокая звезда.

— Чего ты от меня хочешь? — спросила она.

— Эмпатии.

— Ты ненормальная.

Андреа рассмеялась.

— Это я уже признала, да. Но, возможно, ты не знаешь истинного значения этого слова. Большинство путает эмпатию с состраданием, хотя это всего лишь способность понимать чужие чувства.

— Я понимаю, но…

— Прекрасно. Значит, ты знаешь: я не требую от тебя оправдания. Я хочу лишь, чтобы ты смогла поставить себя на моё место. Как профайлер — на место убийцы, как психиатр — на место душевнобольного. Ты не должна одобрять мои поступки, но должна их понять.

— И зачем тебе это?

— Для услады моей похоти, — сказала Андреа, лениво облизнув верхнюю губу. В её голосе прозвучала такая странная отстранённость, что, Валентина была уверена, любой психиатр диагностировал бы тяжёлое расстройство личности, основываясь лишь на этом безучастном тоне.

— Да, больная, знаю, Валентина. Понятия не имею почему. Но убивать человека, зная, что он тебя понимает, зная, что ему известны твои мотивы… это доставляет мне несравненно большее удовольствие.

 

Отправить