Кабинет доктора Рота меньше всего походил на резиденцию главврача. Никаких грамот и дипломов на стенах — вместо них белое пространство было отдано на растерзание детским рукам, вооружённым яркими фломастерами и карандашами. Вокруг некоторых рисунков Рот просто повесил пустые рамы, отчего неуклюжая рыбина с воздушным шариком в пасти и впрямь казалась образцом современного искусства.

— Присаживайтесь, пожалуйста.

На столе перед Оливией громоздились папки и профильные книги — всё как положено. Ничего личного, разве что пёстрый букет, который угрожающе кренился на краю стола — из тех, что в панике хватают на заправке, если вдруг забыли про День матери или Валентина.

— Спасибо, что нашли для меня время, — сказала Оливия врачу, которому из-за мальчишеского лица и гладкой, без единого намёка на щетину кожи она дала бы не больше тридцати с небольшим. Но по конференциям, где ей доводилось слушать его выступления, она знала: это светило куда старше.

— Боюсь, это не приём, — мягко улыбнулся он. — Мне просто… любопытно. — Он отодвинул вазу в сторону, чтобы лучше видеть её лицо.

— Любопытно… насчёт меня?

— Насчёт того, как там Альма.

У Оливии перехватило дыхание. В регистратуре она выложила всё начистоту: что сама она не экстренный случай — экстренный случай её дочь; что ей необходимо срочно найти биологических родителей Альмы в надежде отыскать среди них подходящего донора стволовых клеток; и что у неё есть основания полагать, будто мать проходила здесь лечение — или проходит до сих пор.

Значит, доктор Рот был в курсе. Вот только одного он знать не должен был.

— Откуда вы знаете имя Альмы? — Она не называла его фрау Кляйн.

Доктор улыбнулся.

— Упс, — подмигнул он, без слов давая понять: да, она угадала. Между матерью Альмы и этой клиникой действительно была связь, и её руководитель хотел помочь, не нарушая при этом врачебной тайны.

— Честно говоря, я давно ждал, что кто-нибудь придёт и начнёт задавать вопросы. Интернет кишит блогами, тру-крайм-подкастами и теориями заговора. Меня даже удивляет, что про «Календарную девушку» не спросили гораздо раньше.

Если бы доктор Рот вдруг запел Jingle Bells, Оливия вряд ли бы отреагировала сильнее. Лоб покрыла испарина, дыхание стало частым и сбивчивым, а рука, поднесённая к губам, предательски дрожала.

«Я была права. «Календарная девушка» существует. И она напрямую связана с Альмой».

— Я первая, кто о ней спрашивает?

— Да.

— Я могу её увидеть?

— О, боюсь, я не совсем точно выразился. Я ожидал вопросов о «Календарной девушке», потому что слухи в сети разрастаются как сорняки. Но это не значит, что эта предполагаемая пациентка находится под моим личным наблюдением.

Оливия выдохнула — и всё поняла.

Доктор Рот рисковал работой, а может, и лицензией. По нему было видно: он тяготеет к нестандартным решениям. Явно не из тех, кто бездумно плывёт по течению и работает «по инструкции», — об этом кричали разрисованные стены его кабинета. Но и предавать основополагающие принципы профессии ради внезапно появившейся коллеги он тоже не собирался.

— Я понимаю, что вы не можете дать мне доступ, — тихо проговорила она. — Ни к вашим документам, ни к пациентам. Но мне было бы достаточно, если бы вы сказали, есть ли хоть крупица правды в легенде о «Календарной девушке».

Он с сожалением пожал плечами:

— Я принципиально не занимаюсь проверкой достоверности ненаучных страшилок.

— Пожалуйста… помогите мне!

Рот тяжело вздохнул. В его глазах проступила глубокая печаль.

— Простите. Я сам отец.

Эти слова отозвались в Оливии эхом — то же самое говорила сотрудница из ведомства по делам усыновления.

«Я тоже мать».

Психиатр отвернулся и посмотрел в окно — на заснеженный парк клиники.

— Когда-то у меня был пациент, который много лет считал, что навсегда потерял дочь. (отсылка к роману «Терапия»). Я знаю, какую боль вы чувствуете, фрау Раух.

Он снова посмотрел ей в глаза — пристально, прямо.

— Помогите мне… пожалуйста.

Рот глубоко выдохнул и некоторое время молчал. А потом неожиданно сменил тему:

— Я читал вашу диссертацию!

Оливия опешила. Как психолог она привыкла, что психиатры — особенно такие знаменитые, как доктор Рот, — снисходительно относятся к не медикам и считают психологию дисциплиной второго сорта.

— Она показалась мне вдохновляющей.

— Это очень любезно с вашей стороны.

— Нет, это правда. Ваш вопрос о том, как пережитое насилие меняет мозговые токи, подтолкнул меня к собственным исследованиям. Действительно, бывают случаи, когда чудовищный опыт насилия в детстве приводит к тому, что синаптические связи словно «перезаписываются», а иногда даже формируются новые нейроны.

Оливия нервно потёрла ладони. Всё это могло быть чрезвычайно интересно — любой коллега, вероятно, отдал бы мизинец за подобный разговор с Ротом, — но сейчас ей было не до научных тонкостей.

— Насилие прокладывает новые тропы в сознании, — продолжал он, — и может, как вы и описали, фрау Раух, привести к тому, что бывшая жертва уже не способна свернуть с этого пути.

— И позже сама становится преступником, — добавила Оливия, надеясь оборвать его монолог.

Он кивнул:

— Однако лишь в исключительных случаях — здесь я с вами согласен.

Добро — правило. Зло — исключение.

Оливия тоже кивнула. Теперь она понимала, почему доктор Рот так открыт: он воспринимал её как коллегу, равную себе. Но в том, ради чего она пришла, это всё равно не давало ей никакого преимущества.

— Доктор Рот, для меня большая честь… и при других обстоятельствах я бы с удовольствием обсудила с вами это профессионально, но время не ждёт, моя дочь…

Он поднял руку.

— Как я уже сказал, я не могу помочь вам с проверкой современных легенд. Но раз уж вы здесь, возможно, я мог бы обратить ваше внимание на один случай, который в последнее время не даёт мне покоя и напрямую касается вашей области — психологии жертв. — Он испытующе посмотрел ей в глаза.

И тут Оливия поняла.

Как и сотрудница в бюро усыновлений, он пытался дать ей подсказку — так, чтобы не нарушить врачебный долг.

«Я сам отец».

— У меня сейчас есть пациентка, которая вскоре после родов отдала ребёнка на усыновление. Примерно одиннадцать лет назад.

Альма.

Оливия молча кивнула, затаив дыхание.

— В школьные годы она сама пережила самые страшные издевательства. Позже, попала в руки садиста.

«Календарная девушка».

— У этой пациентки я смог подтвердить нейробиологические изменения в мозге. И всё же…

— Что? — вырвалось у Оливии.

— И всё же ей удалось сформировать свободную волю.

— Что вы имеете в виду?

— У неё были все предпосылки самой стать мучительницей. Уже тогда, одиннадцать лет назад. Но она отказалась от ребёнка.

— Потому что психологически не могла о нём заботиться? — предположила Оливия.

— Это не было решающей причиной. Тогда она сохраняла полную дееспособность — иначе просто не смогла бы подписать документы на усыновление.

— Тогда что стало решающим?

— Вы знаете ответ. Вы исследовали это, фрау Раух.

Оливия задумалась. Она обвела взглядом кабинет, перевела взгляд в окно — и вдруг увидела всё так ясно и неотвратимо, как голую, безлистую липу в парке клиники.

— Она боялась себя, — выдохнула Оливия. — Боялась сама стать преступницей. Она отдала ребёнка, потому что не хотела испытывать соблазн мучить его так же, как когда-то мучили её!

Рот кивнул и поднялся.

Оливия с изумлением наблюдала, как он вынул букет из вазы, дал стечь воде и протянул цветы ей.

— И что мне, простите, с этим делать?

— Не хочу больше отнимать у вас время. Сейчас… — Рот взглянул на часы, — без пяти десять, вот-вот начнётся утренний обход. Может быть, вы захотите перед этим заглянуть в одиннадцатое отделение — навестить свою крёстную тётю?

 

Отправить