Лоббесхорн. Лето после двери № 23.

Валентина Рогалль.

 

— Почему? — спросила Валентина и впервые с тех пор, как сегодня утром директриса пансиона постучала в её дверь, решилась взглянуть Стелле Гроссмут прямо в глаза.

Начальница была в платье, губы накрашены в тон ярко-красной помадой, а седые волосы, похоже, после долгой и кропотливой укладки были собраны во внушительную высокую причёску. От неё пахло свежими цветочными духами — так, словно она ехала на свидание, а не сопровождала Валентину на такси в неизвестность.

— Почему — что, дитя моё?

— Почему вы сделали это с нами?

— О чём ты говоришь?

— Вы прекрасно знаете. Я о двадцати трёх дверях.

Двадцать четвёртой дверцы не было.

«Покаянные задания», придуманные Стеллой и контролируемые Андреа, закончились через двадцать три дня — за сутки до Рождества.

Верёвкой.

Она висела за последней дверью: канат, завязанный в петлю палача и перекинутый через потолочную балку.

«О, виселица! Страшный крест!

Один из вас взойдёт на пост.

Кто обречён на скорбный жест?

Кто примет свой последний тост?

 

Кто смело время исчислит?

Три кратких мига — срок решён.

И вот уж смерть к нему спешит,

И рок исполнится, как сон».

 

Знай они, что это последняя пытка, по крайней мере на время, Оле и Валентина, возможно, отказались бы. Но они думали, что будет ещё одна дверь. А вчерашняя порция воды была до смешного жалкой. Ещё двадцать четыре часа жажды они бы не вынесли. Тогда уж — лучше сразу петля.

Оле после короткого спора пожертвовал собой. Как и всегда — чтобы защитить ту, которую любил.

Это он надел петлю на шею. А она начала считать. Сто восемьдесят секунд. Только через три минуты ей разрешили снять его и вернуть к жизни. К счастью, у неё получилось — но Оле уже никогда не стал прежним. Она заставила его сердце снова биться, его лёгкие — снова дышать. Но искра, питавшая в нём радость, угасла навсегда. Оле было семнадцать, когда он перестал смеяться.

— Я всё ещё не понимаю, о чём ты, — повторила директриса на заднем сиденье рядом с Валентиной. Говорила она, как всегда, тихо — на этот раз, вероятно, ещё и потому, что опасалась ушей таксиста.

— Почему мы с Оле должны были мучить друг друга?

— А, это… — беззаботно бросила Стелла, будто Валентина спросила, почему по пятницам в столовой подают рыбу. Она ничего не отрицала — напротив, подтвердила пытки, добавив:

— Разве я не объяснила вам это в первый же день, у себя в кабинете?

Стелла положила руку на туго округлившийся живот Валентины. Даже раскалённый утюг не причинил бы большего дискомфорта.

— Я нашла коробку с лекарством. Таблетку «после».

«После нашей ночи любви в спортзале».

Господи, это было всего несколько месяцев назад, а казалось, прошла половина жизни. Тогда им с Оле едва исполнилось шестнадцать. Теперь они были похожи на сломленную старую пару.

— Да, но «после» ведь не сработало, — сказала Валентина. Из правого глаза скатилась слеза.

— К счастью. Если бы вам удалось убить ребёнка, ваше покаяние было бы куда страшнее.

«Ещё страшнее?»

Валентина сомневалась, что это возможно — разве что один из них или даже оба должны были бы погибнуть.

«Или мы все трое».

Она оттолкнула руку Стеллы от живота. С седьмого месяца скрывать беременность не удавалось даже за самыми широкими платьями; с тех пор это стало главной школьной темой. Но, похоже, до её отца слухи так и не дошли. Да и как? Они общались только по телефону — после повышения он почти не бывал дома и постоянно мотался по командировкам.

Валентина погладила живот круговыми движениями, цепляясь за это успокаивающее чувство. В первые недели «календаря покаяния» она проклинала ребёнка, которого носила. Но потом поняла: это крошечное существо виновато меньше всех в том ужасе, который ей пришлось пережить. Виновата была только Стелла — в своём безумии, не имеющем, впрочем, ничего общего с религией. Наоборот, её теории и поступки были кощунственной пощёчиной всем верующим. И как только Валентина это осознала, в ней вырос новый страх — что ежедневные мучения могут навредить нерождённому. Поэтому, когда только было возможно, Оле брал на себя большую часть заданий.

— Где мы? — Валентина посмотрела в окно. Узкая улочка в городке покрупнее, примерно в двадцати пяти минутах езды от Лоббесхорна.

Солнце било в боковое стекло, слепя глаза. Валентина потела — не только из-за жары, но и из-за своего состояния. В последние дни её выбивало из сил даже простое завязывание шнурков.

Вдруг водитель, который какое-то время напряжённо выискивал номера домов, остановился.

Стелла протянула вперёд купюру в сто евро, получила сдачу, квитанцию и вышла.

— Прелестно, — сказала она и потянулась, сцепив руки за головой, будто после многочасовой поездки. Затем жестом велела Валентине следовать за ней — к дому на другой стороне улицы.

— Куда вы меня привезли? — спросила Валентина.

Она подняла взгляд на здание — и похолодела. День стоял дивный, летний, но этот доходный дом выглядел так, словно внутри него царила вечная, лютая зима. Серый, в оспинах потрескавшейся штукатурки, с перекошенными ставнями, он был единственным неотремонтированным зданием на улице. У входа — ни фамилии, ни вывески, ничего.

Горло Валентины сжало. Ладони вспотели. Страх вспыхнул в ней, как огонь в камине от порыва сквозняка.

«Только не это… нет!»

Она надеялась, что её наконец-то отвезут к гинекологу. Девятый месяц, а за всю беременность — ни одного УЗИ. Ни осмотров, ни анализов — ничего.

— Идём!

К деревянной входной двери вела короткая, стоптанная лестница. По слоям облупившейся краски было видно, что её перекрашивали как минимум четырежды. Стелла поднялась и нажала на звонок.

Как в баре, в дверь было врезано окошко, но оно было закрыто и не открылось даже после нескольких звонков.

К сожалению.

Валентине хотелось разбить его голыми руками. Сорвать с петель — и ударить Стеллу по голове. Раз. Другой. Пока та хотя бы не потеряет сознание, а Валентина не сможет убежать. Даже со своим огромным животом и опухшими ногами, превращавшими её в легкую добычу.

Но, конечно, она не сделала ничего подобного. Она лишь продолжала, словно загипнотизированная, смотреть на дверь.

На задвижку смотрового окошка.

И на то, что было нацарапано на ней мелом.

Число.

«24»

И тогда перед ней распахнулась последняя дверь извращённого адвент-календаря Стеллы.

 

Отправить