Тогда. Дом «Лесная тропа»

Валентина Рогалль.

 

Дверь в ванную чиркнула нижним краем по плитке, когда Валентина — с пистолетом в руке — распахнула её ногой.

Верхний свет был выключен, солнце за маленьким окном давно село. Она стояла в полосе света из коридора и чувствовала себя так, как, должно быть, чувствует себя актриса на сцене: её видят все, а она сама различает в зале лишь смутные силуэты. Если вообще различает.

В первое мгновение Валентина не увидела перед собой ничего живого. Ни тела, ни очертаний, ни даже тени, по которой можно было бы понять, что здесь кто-то есть.

Контуры раковины, унитаза и душевой занавески медленно проступали из черноты. Не глядя, держа оружие наготове и целясь в пустоту, Валентина нащупала выключатель — по памяти он должен был быть справа, на уровне плеча.

Щёлкнуло — и стало «ослепительно, до мигрени», как сказала бы мама.

«Вот что, наверное, чувствовала мама, когда я, входя в спальню, слишком долго оставляла дверь в коридор открытой».

Ванная казалась пустой. Кроме ровного гудения только что включённой люминесцентной лампы не было слышно ничего. Ни хихиканья, ни дыхания.

Человека, который отпер дверь и швырнул ей пистолет, нигде не было видно. Оставался лишь один вариант, где могла находиться Стелла: в душе, за задвинутой занавеской. Прямо перед ней.

Валентина вдруг вспомнила шутку комика, который спрашивал у зрителей: «Все, кто в гостиничных номерах всегда отдёргивает занавеску, чтобы убедиться, что за ней не прячется серийный убийца, — каков ваш план, если оттуда действительно выпрыгнет маньяк с топором?»

Хороший вопрос. Плана у Валентины не было. Только оружие (оно казалось заряженным, настолько тяжело лежало в руке); оружие, которое ей, однако, вручило само хихикающее чудовище (а это скорее говорило о том, что патроны вынули, а тяжесть она себе просто внушила).

Она собрала в кулак всё мужество. Отдёрнула занавеску — и… дёрнулась, даже вскрикнула. Хотя знала. Хотя понимала: другого варианта нет. Там — и только там — кто-то должен прятаться. Но, получив подтверждение, она всё равно не смогла справиться с ужасом, ударившим в руки и ноги внезапно, как разряд тока. А при втором взгляде — даже сильнее. Потому что, пусть она и ждала чужого присутствия, к тому, что увидит, она не была готова ни на йоту.

— Что, чёрт возьми…? — вырвалось у неё.

Фигура, которая никак не могла быть Стеллой (слишком широкие плечи), не пряталась в душе, готовая к прыжку. Она стояла на пластиковом стуле, который раньше служил Валентине подставкой. Голова была в петле, которую Валентина сама и завязала.

— Ну наконец-то ты пришла. Я так понимаю, петля предназначалась мне, вот я и решила не стесняться — сразу примерила.

Андреа.

Без сомнений.

Не Стелла — Андреа, беспощадная правая рука директрисы интерната. Годы прошли: короткие волосы у висков поредели, каштановый оттенок посветлел; но Валентина узнала её мгновенно. Такая же крепкая, как прежде, и всё так же втиснутая в слишком тесную одежду. Как и тогда — водолазка и узкие джинсы, в которых руки и бёдра выглядели так, будто их запаяли в вакуум.

— Отличная работа: петля сидит идеально.

Если Валентине и нужен был ещё какой-то признак, кто перед ней, то она только что его получила.

Этот голос!

Морщина гнева между бровей стала глубже, тени под глазами — темнее, но голос не изменился. Он по-прежнему звучал так, будто по связкам прошлись напильником. Высокий, шершавый. Сухой и ломкий, как трухлявая кора, отстающая от пересохшего дерева.

«Правила простые: вы открываете окошко календаря и выполняете задание дня», — говорила им Андреа тогда. Сегодня, десять лет спустя, Валентина слышала тот же голос, и он насмешливо спрашивал:

— Ты хотела сначала меня вырубить, а потом повесить под потолком? Или как ты это себе представляла, Валентина?

Да. Примерно так. Как тогда. За дверцей номер двадцать три.

Когда Стелла приказала им набросить верёвку на шею.

Андреа рассмеялась. Пластиковый стул угрожающе скрипнул под непривычной нагрузкой. Может, именно этот скрип дёрнул Валентину за спусковой крючок внутри, а может, у того, что она сделала дальше, не было одного-единственного повода — только инстинкт, без мысли, слепая, предельно собранная ярость.

Она рванула в ванную, молнией, замахнулась — и со всей силы ударила ногой по правой передней ножке стула, на которую приходился основной вес.

Снова хрустнуло — теперь куда громче и сразу в двух местах.

Во-первых, ножка не просто подломилась, её вырвало, и она отлетела через всю комнату. Но главное — теперь не самое лёгкое, восьмидесятипятикилограммовое тело повисло на скрипящем отопительном стояке под потолком. Андреа дёргала обеими ногами. Пыталась схватить руками верёвку над головой, подтянуться на ней, пока петля безжалостно затягивалась всё туже и туже.

Валентина отвернулась. Она никогда не видела, как умирает человек. Это было ужасно, даже если этот человек заслуживал смерти.

«Стоп… что это?»

Пытаясь дотянуться до верёвки, Андреа что-то выронила из руки.

Валентина наклонилась и подняла.

Снова конверт. Такой же, как два предыдущих, которые она уже вскрыла. Внутри — мини-открытка. Почерк на ней был более неровным, слова — наспех нацарапаны, совсем не как длинное стихотворение во втором конверте, выведенное аккуратными печатными буквами. Рифма была короче, а смысл — жёстче:

«Jingle Bells, Jingle Bells,

Оле у меня.

Открой скорее зеркальный шкафчик —

Иначе ты его больше не увидишь».

Оле?

Мой лучший друг? Мой первый и единственный муж? Мой жених — в руках этого чудовища?

Валентина резко обернулась к раковине и вздрогнула, увидев в дверце навесного шкафчика, который отец называл «Алибер», собственное истощённое отражение.

Но страшнее её налитых кровью глаз и впалых щёк была Андреа на заднем плане. Лицо распухло, как при смертельно опасной аллергии. Кожа — обжигающе-красная, движения — словно застывшие. Верёвка пережимала артерии и перекрывала доступ кислорода. Отчаянная борьба Андреа за жизнь сопровождалась гортанными, хриплыми, удушающими звуками, и Валентина знала: если она переживёт эту ночь, именно этот звук станет самым частым саундтреком её кошмаров.

«Господи, сделай так, чтобы это быстрее закончилось», — подумала она и рванула дверцу зеркального шкафчика.

И тут закричала — так велик был ужас от того, что выпало наружу и шлёпнулось прямо в раковину: указательный палец.

Отрезан ровно по пястной кости. Без крови — поэтому на белой эмали он выглядел как восковая шутка из магазина приколов.

«Господи, пусть это будет неправдой! Пусть я проснусь и смогу посмеяться над этим кошмаром».

Но желание не исполнилось. Валентина была в полном сознании и знала, чей это палец. Она узнала его сразу — по искривлённому чёрному ногтю Оле, который после задания из дверцы номер девятнадцать так и не отрос как следует.

Крича, она развернулась:

— Что ты с ним сделала? Где он?!

Андреа хрипела, как прежде, но теперь Валентине это слышалось хихиканьем — будто дьявол из детства смеялся над ней даже в предсмертной агонии.

«Jingle Bells, Jingle Bells,

Оле у меня.

Открой скорее зеркальный шкафчик —

Иначе ты его больше не увидишь».

Валентина снова посмотрела на карточку, потом — на бескровный, мертвенно-бледный палец в раковине.

Чёрт, сомнений быть не могло! Вот почему он не перезвонил!

Оле был в руках этого монстра. И он сгниёт где-нибудь, никем не найденный, если Андреа умрёт и унесёт тайну его местонахождения в могилу.

— Чёрт! — громко выругалась Валентина. И мысленно повторяла это слово по кругу, снова и снова.

«Зачем я вообще подняла призраков прошлого?»

Оле был прав. Они пережили Лоббесхорн — кому нужна эта месть? Она не захотела его слушать, и теперь он платил за её упрямство.

— А-а-а! — ярость, с которой она ударила по стулу, теперь обрушилась на неё саму.

Внутри всё сопротивлялось: спасать с виселицы человека, которого она хотела увидеть повешенным. Но выбора не было. Слишком велик был риск, что Оле где-то истечёт кровью, а без помощи Андреа она его не найдёт.

«Но как мне снять с петли чудовище, которое заслуживает смерти?»

Андреа отчаянно нужен был твёрдый пол под ногами. Однако стул Валентина только что уничтожила, а сама была слишком слаба, чтобы поднять её и облегчить натяжение верёвки.

Преодолев отвращение, Валентина схватила Андреа за ноги. Повисла, используя весь свой вес. Но отопительный стояк оказался слишком прочным: он прогнулся, однако почти не поддался, не то что не вырвался из стены. Даже при двойной нагрузке.

«Господи, что же мне теперь делать?»

Ей захотелось, чтобы пистолет в руке превратился в строительный нож.

Хотя… стоп.

Пистолет!

Андреа почти перестала дёргаться; с каждой секундой жизнь уходила из неё. И всё же Валентина не торопилась. Дышала так ровно и спокойно, как только могла; приставила ствол — и выстрелила. Один раз. Второй. На третий верёвка была перебита, и Андреа рухнула.

Вниз — и одновременно вперёд, как подрубленное дерево, похоронив Валентину под собой.

С трудом Валентина столкнула с себя обмякшее тело, перевернула его, ослабила верёвку. Нащупала пульс на сонной артерии Андреа.

Ничего.

С отвращением она опустилась на колени. Сцепила пальцы, положила обе ладони на грудную клетку и начала делать непрямой массаж сердца. Стиснула зубы. Игнорировала боль, разливавшуюся от обожжённой ладони.

«Этого не может быть».

«Я спасаю жизнь своему злейшему врагу!»

И спасла. Андреа закашлялась и открыла глаза. А потом последовал удар кулаком.

Валентине показалось, будто её ударили раскалённым утюгом. За тупым ударом пришла жгучая боль. За глазами взорвался фейерверк, рот раскрылся в пронзительном крике, но вместо звука из неё будто вырвалось чёрное, всё укрывающее, непроницаемое облако, в которое она провалилась. Всё глубже и глубже, пока вокруг не осталась угольная, шахтная пустота.

 

Отправить