Сегодня. Оливия Раух.

 

— Q — это один, два — это w, e — это три, а ü — это ноль.

Гул врывался со всех сторон, пульсировал изнутри и снаружи.

Её затянуло в водоворот, который, казалось, бушевал одновременно и в её теле, и вокруг него. Нечеловеческим усилием Оливия заставила веки разомкнуться и тут же поняла, что совершила ошибку. Она различила лишь мягкое остриё света, но даже оно впилось в неё так, будто тупое сверло вгрызается прямо в обнажённый зрительный нерв.

«О боже!»

Она мгновенно зажмурилась, но стало только хуже. Словно захлопнула двери раскалённого котла, из которого теперь не могли вырваться слепящие вспышки. Они бились о стенки её черепа, словно обезумевшие мячи в клетке для сквоша, отскакивали, разгонялись, набирая и ярость, и скорость.

«Чёрт, да у меня самая жуткая мигрень в истории человечества, и я, кажется, стою на голове».

И словно этого было мало, в ушах стояло непрерывное жужжание, а череп вибрировал так, будто кто-то прижал к вискам массажный пистолет.

Она схватилась за голову, осторожно ощупала её: от глаз — холодные пальцы на веках принесли странное облегчение — вверх, к линии волос, и дальше, до огромной шишки на затылке. И память, с запозданием, но ослепительно резко, вернулась.

Поездка с Элиасом. Аварийный карман перед Гросбеереном.

VW-универсал, летящий прямо на них.

Никого в искорёженной машине.

Только «Last Christmas» по радио… и «Rabenhammer» на экране навигатора.

Потом — чёрное.

Пока она не очнулась — в абсолютной противоположности темноте — со знакомым голосом в ухе.

— R — это четыре, пять — t, а z не считается.

Оливии стало страшно снова открыть глаза. А вдруг снаружи так же ослепительно, как у неё в голове? Вдруг одного короткого взгляда хватит, чтобы выжечь сетчатку навсегда, и она ослепнет в долю секунды?

— U — это шесть, i — это семь, а восемь — буква O.

С другой стороны, она была не одна. Кто-то был рядом и, по крайней мере, мог говорить, не обжигая губ. Его слова звучали отчётливо, хотя сам набор символов не имел никакого смысла.

— Одиннадцать букв, но только десять цифр. Z не считается!

Этот странно знакомый голос звучал как в трансе. Будто мужчина читал молитву, смысл которой был понятен лишь ему одному.

«Q — один, два — w, e — три, ü — ноль».

Ладно. Попробую.

Оливия моргнула. Раз. Второй. Картинки окружающего мира вспыхивали, как кадры фотохроники: её колени перед куском изогнутого чёрного пластика; ниже — крышка с ручкой; справа — дверь и карман, в котором стояла бутылка воды.

Глаза слезились, но сейчас боль ещё можно было вынести, если дышать неглубоко.

Медленно она оторвала правый висок от того, что теперь опознала как стекло бокового окна.

Она сидела в машине. Стоп — не просто в машине, а в своей. На пассажирском сиденье. А рядом, за рулём минивэна…

— Элиас?

Она произнесла его имя, и он вздрогнул так, что на миг дёрнул руль. Рядом пронзительно сигналил автомобиль, как раз собиравшийся его обогнать.

— Сорри, сорри! — поспешно извинился студент, и Оливия не поняла, перед кем и за что: перед водителем, которому он едва не подставился, или перед ней — своей профессоршей, которую, похоже, вёз неизвестно куда.

— Куда, к чёрту, ты меня везёшь? — выдохнула она, радуясь хотя бы тому, что злость на секунду оттеснила боль.

— Мы… э-э, секунду… — Элиас вцепился в руль так, что костяшки пальцев побелели, как мраморные купола. — Не волнуйтесь. Машина помята, сзади справа болтается бампер, и, кажется, одна дверь заклинила. Но едет отлично.

Ей снова вспомнилось, что она вышла из машины прямо перед появлением того безумного водителя — потому что испугалась своего докторанта.

«Я всё ещё его боюсь?»

В нынешнем состоянии она не могла ответить даже на такой простой вопрос.

— Я увидел только автомобиль, фрау Раух. Он явно хотел нас протаранить. Я побежал на другую сторону дороги, в небольшой лесок. Когда решился выйти обратно, начал вас искать и нашёл без сознания в поле. Прямо рядом с опрокинутой охотничьей вышкой… или как там это называется, — он скривился с отвращением. А может, даже усмехнулся.

Оливия могла догадаться, что Элиас не скорбит по сооружению, построенному ради убийства диких животных. Он был веганом и до болезненного влюблённым во всё живое. В одном из редких личных разговоров он признался ей, что вырос у бабушки. Та запрещала ему заводить домашних питомцев и каждое воскресенье заставляла есть мясо, и это было одной из причин, почему после переезда он общался с ней лишь изредка.

— Ты видел кого-нибудь рядом с универсалом? — спросила Оливия.

— Нет. И того психа на машине тоже уже не было.

— Повтори.

Элиас нервно провёл рукой по волосам.

— Я вышел из леса, только когда увидел задние огни. Водитель, должно быть, напал на вас, вырубил и потом смылся.

Буквально, подумала Оливия и удивилась, как машина вообще могла остаться на ходу после того, как задела её автомобиль и влетела в вышку. Впрочем, вышка, наверное, была совсем трухлявая. Кабина водителя почти не пострадала, даже подушки безопасности не сработали.

— Потом я отнёс вас в вашу машину и поехал.

— Поехал куда? — снова спросила она, повторяя вопрос о цели их поездки, которая длилась уже…

Она посмотрела на часы.

7:46. Она была без сознания почти два с половиной часа.

Следом взгляд упал на датчик топлива: две трети. Она заправилась под завязку только вчера, а машина у неё экономная. Мимо пронеслась табличка: «Rastplatz Parforceheide». Значит, они ехали из города, в сторону Потсдама по A115. А это, в свою очередь, могло означать только одно…

— Мы что, последние часы катались по кругу?

— Понятия не имею. Я не следил, — Элиас бросил на неё короткий взгляд. — Мой терапевт говорит: когда у меня стресс, я должен переходить в альфа-режим. Это значит…

— Я прекрасно понимаю, что это значит, — напомнила она, кто тут профессор психологии. Альфа-состояние лежит точно между сном и бодрствованием, в нём разум работает наиболее эффективно. Когда мозговые волны колеблются в диапазоне от восьми до четырнадцати герц, человек вроде бы бодрствует, но при этом получает доступ к информации из подсознания. В такое состояние проще всего входить, позволяя мыслям свободно течь — в ванной, на кухне, на прогулке, под музыку… или, как в случае Элиаса, за рулём на трассе, где не требуется особой концентрации.

— Ну вот. Я ездил и думал, чтобы войти в альфа-режим, — сказал Элиас.

Оливия открыла бардачок и, к счастью, нашла упаковку ибупрофена 800. В блистере на восемь таблеток осталось две, остальное она выпила несколько недель назад после лечения корневого канала. Она проглотила одну, запив двумя глотками из бутылки в дверном кармане.

— То есть ты думал, Элиас? И тебе не пришло в голову отвезти меня домой? Или в полицию, в больницу — да куда угодно, что очевидно?

Она повысила голос совсем немного, но этого хватило, чтобы волны в голове мгновенно превратились в частоту отбойного молотка, где-то на уровне ста тысяч герц.

— Я… э-э… нет. Я отвлёкся. Простите.

— Отвлёкся? Кто-то пытался нас убить. Меня вырубили, и он ушёл. Сразу после того, как, если ты помнишь, мы сами сбежали с залитого кровью места преступления. Что, чёрт возьми, может отвлечь в такой ситуации?

— Досье. Досье Альмы. Я прокрутил его в голове ещё раз и нашёл закономерность.

— Закономерность?

— Помните строки: «Ответственный врач просит связываться и согласовывать приём только через центральный офис»?

Она глубоко вдохнула.

— Что… нет… Ну… да, возможно.

— Рядом была приписка от руки: üürpeüewirü.

— И?

— Вы видите закономерность?

Оливия допила последний глоток.

— Я вижу только одно: мне срочно нужно домой. К дочери!

Элиас кивнул.

— Да, конечно. Сейчас. Я съеду на следующем съезде и развернусь. Но перед этим прошу вас открыть телефон.

— Зачем?

— Пожалуйста. Вы сейчас всё поймёте.

Оливия вздохнула.

— Ладно.

Она была уже рада, что телефон вообще сохранился в её куртке, перепачканной землёй после падения в поле. Заряд батареи соответствовал содержимому бака: примерно две трети. Она посмотрела на экран.

Ни одного пропущенного. Ни одного сообщения.

К счастью, Юлиан не уходил в офис раньше десяти, значит, у неё ещё оставалось время забрать у него Альму.

— Откройте любое приложение, где есть клавиатура, — попросил Элиас. — Почту, браузер — неважно.

Она открыла заметки.

— И что?

— Быстро переключитесь между раскладками.

— Чего?

— Внизу слева. Нажмите на кнопку «123», потом на ту же, где теперь «ABC». Что происходит?

— Клавиатура меняется, — сказала она и потёрла глаза: стало не намного легче, но хоть чуть-чуть.

— Именно. В зависимости от того, вводите вы буквы или цифры со спецсимволами.

— Прекрасно. И что ты этим хочешь сказать?

— Что это гениальная система дешифровки.

— Ты хочешь сказать…

— Q — это один, два — w, e — это три, а ü — ноль.

Она вспомнила, как Элиас бормотал это, пока она выныривала из беспамятства.

Он был прав. Чтобы расшифровать фразу, достаточно переключаться между режимами клавиатуры. Самая верхняя слева буква в буквенном режиме — q. Самая верхняя слева цифра в цифровом — единица.

— Q — это один!

— Вижу, вы уловили.

— И что получается? — напряжённо спросила Оливия.

üürpeüewirü — неужели за этой мешаниной действительно скрывается что-то осмысленное?

— Именно. Я догадался, потому что «Ü» повторяется слишком часто. При переключении раскладки «Ü» стоит на нуле. «R» — на четвёрке. А «Z» в этой системе надо пропускать: букв одиннадцать, а цифр только десять…

— Пожалуйста! — взмолилась Оливия. — У меня в черепе степ-танцоры используют мои синапсы как батут. Ты можешь просто сказать результат?

— üürpeüewirü в цифрах: 00493032740.

— Берлинский номер?

— Номер Park-Klinikum! — подтвердил Элиас и включил поворотник, собираясь обогнать «Смарт».

— Ты туда звонил?

— Не только туда. И да — я записал вас на приём.

— Что ты сделал?

Оливия почувствовала, как таблетка начала действовать: боль отступала, зато росло недоумение.

— Ты записал меня в больницу?

— Ну да, логично, — сказал Элиас так, будто это было самым естественным на свете. — В примечании к делу ведь написано: ответственный врач хочет контакта только через центральный офис. А 00493032740 — это номер центрального офиса частной клиники.

Поднятая впереди идущими машинами смесь соли и грязи заставила Элиаса включить дворники.

— Досье Альмы завели одиннадцать лет назад, — напомнила Оливия. — Это больше десяти лет.

— Да. Но мы же не знаем дату последнего обновления. Может, она там совсем недавно.

«Календарная девушка».

Они съехали на развязку, которая выводила к круговому движению.

— Во всяком случае, там точно будут знать, если её перевели в другое учреждение.

Или на кладбище.

— У кого у меня запись?

— В психиатрической службе экстренной помощи. Единственное место, где перед Рождеством ещё могут принять вне очереди. Даже частного пациента.

И не только перед Рождеством, подумала Оливия. Сколько людей в Германии безуспешно ждут места у терапевта и, оставшись в одиночестве, месяцами ведут безнадёжную войну со своими внутренними демонами.

— И ты думаешь, мы просто зайдём туда, спросим о пациентке, которая одиннадцать лет назад родила ребёнка и отдала его на усыновление, и будем ждать, что врачи тут же нарушат медицинскую тайну и назовут нам её имя? При условии, что мы вообще знаем, зачем туда приехали?

— Примерно так, да.

Оливия хотела резко мотнуть головой и вовремя вспомнила, какую боль это вызовет.

— Ты говорил, что звонил ещё куда-то? — вспомнила она то, что Элиас обронил вскользь.

— А, да. Это невероятно, — возбуждённо сказал он. — По сути, это почти невозможно.

— Что именно?

— Думаю, вам лучше услышать это самой, — произнёс Элиас, включил громкую связь, набрал повтор последнего номера и, вложив телефон Оливии в её ладонь, нажал вызов.

 

Отправить