Тогда. Дом «Лесная тропа».

Валентина Рогалль.

 

Было 19:44 — и, разумеется, она всё ещё горела. Чёрная толстая свеча почти не уменьшилась. Воск лениво стекал по её стволу. Жёлто-золотое пламя плясало на сквозняке от плохо утеплённого кухонного окна, за которым раскинулся почти приторный, открыточный зимний пейзаж.

Снова повалил снег. Крупные, похожие на перья хлопья ложились на вечнозелёные ели Франконского леса. Большинство хвойных в садах были украшены гирляндами электрических «свечей». В кромешной тьме их огоньки мерцали, как россыпь ярких звёзд.

Хорошо, когда у тебя есть семья.

Печально, когда ты один.

И страшно, когда знаешь, какие именно воспоминания это пробуждает в Валентине.

О школьных годах. Об интернате.

Соседи старались изо всех сил: их участки и дома сияли рождественским светом. Окна были украшены подсвеченными вертепами, ледяными узорами, самодельными звёздами. Нарядные, как и окно Валентины. Разница была лишь одна.

Ни в одном окне не дрожало живое пламя.

Только в моём.

Валентина подошла ближе к стеклу, в котором с пугающей чёткостью отразилось её лицо. Ей бы лучше не видеть, как глубоко запали глаза, как тусклыми, неухоженными прядями волосы лежали на плечах.

Она вытянула левую руку над огнём. Медленно опустила её, ожидая, когда ощущение изменится: когда приятное тепло станет неприятным, тянущим чувством и, наконец, перейдёт в нестерпимое жжение.

С болью было как почти со всем в жизни: сначала должно стать хуже, чтобы потом стало лучше.

На этот раз это была не одна из «мудростей» Оле. Этому она научилась сама. В Лоббесхорне.

Дверь 17.

Сначала кожа вздуется пузырями, потом боль станет такой, что захочется оторвать руку, лишь бы избавиться от неё. А когда будет поздно, она останется с тобой надолго, даже если огонь давно погас. Дни и недели невыносимого, тянущего ощущения от сначала багрово-красной, а потом гноящейся раны сменятся зудом, который захватит все мысли и чувства. Пока однажды не отпадёт корка, и в конце не останется уродливый выпуклый шрам — вечный свидетель перенесённой муки.

До этого у Валентины, конечно, ещё не дошло. Кожа была слишком далеко от пламени. Но расстояние сокращалось. Она, не моргая, опустила руку ещё на миллиметр, вместо того чтобы наконец зажать фитиль большим и указательным пальцами и потушить свечу. Она заставляла себя терпеть жар, понимая, что наказывает себя.

За глупость.

За самонадеянность, за наглую веру в собственную силу. За безумие — вообразить, будто она сможет в одиночку противостоять своему ожившему кошмару и даже победить его.

«Ты безумно тупая корова!»

Хотя… первая часть её сумасшедшего плана сработала.

Она была не одна.

Валентина приманила сюда своего заклятого врага.

В дом «Лесная тропа».

Точно так, как предлагала Оле. Прошло три месяца с того утра, когда она увидела чудовище в любимом кафе: доктора Стеллу Гроссмут. Бывшую начальницу интерната. Та сидела одна за круглым кованым столиком, склонившись над развернутой газетой, и, вероятно, чувствовала себя невидимой. Костлявые локти на столе, впалые щёки скрыты седыми, падающими вперёд локонами. И всё равно Валентина узнала её мгновенно.

Ей хватило одного взгляда на руку Стеллы. На перстень-печатку с гербом замка Лоббесхорн: летящий орёл перед поднятым мостом. Директриса носила его до сих пор, хотя интернат закрыли много лет назад. Обстоятельства наделали шуму по всей стране и то и дело всплывали в СМИ как символ катастрофического состояния немецких учебных заведений.

И, что самое горькое, интернат попал в заголовки через два года после выпускного Валентины не из-за издевательств над воспитанниками, как когда-то Оденвальдская школа. Учреждение закрыли из-за чрезмерного загрязнения: свинец в питьевой воде и асбест в крыше.

Ах…

Жжение стало почти невыносимым.

Валентина упрямо стиснула зубы и уставилась на единственный полностью тёмный соседний дом ниже по склону.

Она знала: её жажда боли — зло, которое на этот раз родилось не в Лоббесхорне. Резать себя она начала ещё после смерти матери. С тех пор боль обостряла чувства. Помогала думать яснее.

А ясность ей сейчас была отчаянно необходима.

Что мне делать?

Сидеть дальше в собственной ловушке, которую я сама себе устроила?

Или бежать навстречу той, что ждёт меня снаружи?

Оле не помогал ей выбрать. Обычно он проверял голосовую почту хотя бы трижды в день, даже когда уходил «в тень». Но на её звонок он не ответил и не перезвонил — и это тревожило. Как тревожила и угрожающая тишина, воцарившаяся в доме последние пятнадцать минут.

Затишье. Предвещающее бурю?

Валентина больше не находила знаков: ни плащей или обуви в прихожей; ни чисел на конвертах или дверях; ни карточек с дьявольскими рифмами. Она не слышала шагов над головой — ни царапанья, ни скрежета, ни сиплого дыхания. Ни с мансарды, ни из подвала, который она так и не осмотрела до конца и куда больше не сунется. По крайней мере, пока.

И всё же сомнений не оставалось: она не одна. Как и задумывалось.

На это она и ставила.

Она сделала всё, чтобы заманить к себе объект мести — Стеллу Гроссмут. Она выследила её: от кафе до нового места работы на Гюнцельштрассе в Вильмерсдорфе.

«ProBonita»

«Туристическое бюро для женщин в сложных жизненных ситуациях»

Эта вывеска висела над лавкой в старинном доме, где исчезла Стелла. Валентина загуглила название и не поверила глазам.

«ProBonita».

Это было невозможно, почти немыслимо. Новая работа Стеллы выглядела так, словно серийного убийцу-садиста назначили директором женского приюта.

Насколько тщательно психопатка когда-то прятала свои безумные «воспитательные методы», настолько открыто она посвящала каждого в свои суровые религиозные догмы. Не было секретом, что Стелла считала презервативы убийством. А аборты? Никаких «ни при каких обстоятельствах» — даже если бедную женщину изнасиловали!

И теперь она предлагала пережившим аборт «душевную реабилитацию»? Поездки в места, где женщины могли «восстановить физическое и психическое благополучие после тяжёлого вмешательства»? Так было написано на сайте ProBonita.

Немыслимо!

Через три дня после встречи в кафе Валентина сидела напротив своей бывшей мучительницы. Она была уверена: Стелла узнала её сразу, но та ничем себя не выдала. Обе делали вид, будто никогда прежде не встречались. Валентина лгала вдохновенно, напропалую: ей, мол, нужно было учиться и зарабатывать, поэтому она по карьерным причинам прервала беременность в Голландии на четырнадцатой неделе — далеко за пределами срока, когда это было бы законно в Германии. Валентина была уверена, что этим описанием доведёт Стеллу (которая, согласно сайту, теперь называла себя Евой — как символично!) до белого каления. Но бывшей директрисе удалось не выдать ни злости, ни себя. Сахарно улыбаясь, она порекомендовала новой клиентке «отпуск» в доме «Лесная тропа».

— Здесь вы сможете в тишине снова найти себя!

Конечно. Садистская мразь.

Оле настойчиво отговаривал её.

— Ты думаешь, если поедешь туда, Стелла последует за тобой, Валентина?

Именно так.

Так и случилось.

Валентина навела справки и, разумеется, знала, какая слава у дома «Лесная тропа» в этих краях. Почему туда ездили «отдыхать» только одинокие женщины. Почему Бернхард Вайгерт называл его рассадником греха. Она могла догадаться, почему, вероятно, тоже истово верующая, цветочница плюнула ей в лицо: потому что и она считала аборты непростительной мерзостью.

В дорогу во Франконский лес Валентина вооружилась: взяла верёвку, на которой хотела увидеть Стеллу повешенной — как когда-то Оле висел под потолком в спальне интерната.

Дверь 23.

Ей казалось, она готова. К мести.

Редко она ошибалась так сильно.

Потому что одного она не учла: живого адвент-календаря. Валентина не знала, что натворила свечой в окне. Она ожидала, что Стелла подкрадётся ночью. Тайком. Она не думала, что та придёт днём. Что среди суеты нежданных «адвент-гостей» Стелла незаметно проскользнёт в дом.

Что именно она внезапно изменит правила и начнёт диктовать ход событий. Что она будет не на шаг — на несколько шагов впереди и, похоже, намерена повторить тот давний ужас.

А теперь?

Валентина так верила в себя. Верила, что сможет встретиться лицом к лицу с демоницей из прошлого. Но теперь ей пришлось признать: сил слишком мало, чтобы победить противницу, которая за все эти годы, кажется, ничуть не утратила своего превосходства.

«Чёрт возьми, Валентина, возьми себя в руки», — выругала она себя.

Рука над свечой казалась чужой, словно не частью её тела, но это работало. Боль постепенно приносила ту ясность, которая была ей так нужна.

— Ладно. Хорошо. У тебя есть все причины бояться, — подбодрила она себя. — Но тебе не нужно бежать. Не нужно прятаться. Держись плана! Ты знала, что она будет сильным противником. Ты подготовилась. Несмотря ни на что. Сделай следующий шаг. Сейчас ты, прежде всего…

О боже!

Испуг пронзил её до самых костей.

— ГОСПОДИ!

Что-то тёмное ударило в окно, и она отпрянула назад.

Ветка? Птица?

В тот миг ужаса она не поняла, но что бы ни оттолкнуло её от окна — и от свечи, — Валентина восприняла это как знак. Не случайно это случилось ровно в ту секунду, когда она пыталась заставить себя перестать цепенеть и, как кролик перед удавом, смотреть в огонь.

«Твой план. Твоя месть. Держись этого!»

Валентина не сдастся. Она попытается встретить Стеллу, где бы та ни ждала. Что бы ни приготовила.

Она резко развернулась и поспешила через гостиную обратно в коридор. На ходу тёрла обожжённую руку о джинсы, будто это могло помочь. Но она не могла остановиться. Из-за безрассудного самоистязания левая ладонь сама превратилась в огонь. Она пылала, и тем сильнее, чем дальше Валентина отходила от свечи.

«Вода», — мелькнула первая по-настоящему полезная мысль. С намерением подставить повреждённую руку под ледяную струю она рванула к ванной — и через пару шагов снова, как загипнотизированная, застыла на месте.

Тело могло окаменеть. Зато мысли неслись с бешеной скоростью.

«Я раньше этого не заметила?»

«Или оно было здесь всё время — с тех пор, как ушли гости?»

Рукописный знак.

На двери.

В ванную.

Кроваво-красный на белом дереве.

Цифра 3.

А затем она услышала…

 

Отправить