— Он прямо на нас…

Ей не хватило одного-единственного, крошечного слова. Оливия не успела его произнести.

У неё не было даже лишней секунды, чтобы осознать: фургон Volkswagen несется прямо на неё.

Когда в детстве она слышала о людях, погребенных под лавиной, она недоумевала: почему несчастные не пытались отскочить вправо или влево — ускользнуть от смертоносного вала? В свой первый же лыжный отпуск Оливия поняла: времени на это просто нет. Когда на тебя всей своей мощью обрушивается сила, несущая смерть, шансов нет. Ни шагу в сторону. Ни рывка вперед.

Как сейчас — в эту самую секунду, когда универсал, взревев мотором, метнулся в аварийный карман, словно выпущенный из катапульты.

Оливия потеряла драгоценные мгновения — те самые, за которые Элиас уже успел сорваться с места. Кричал ли он что-то? Она не знала.

Лишь миг спустя она вырвалась из гипнотического оцепенения, в которое её впечатали два неравно светящихся глаза-прожектора.

Оливия развернулась. Каждую долю секунды она ждала удара — что её снесёт, переломит пополам и швырнёт на поле, к которому она теперь неслась.

За спиной взорвалась какофония.

Рёв. Визг. Скрежет.

Металл о металл. Стекло — в крошево.

Она снова оглянулась — рефлекторно, инстинктивно, хотя знала, что дарит смерти самые дорогие миллисекунды. И увидела, что всё стало хуже, чем казалось: на неё летели уже две машины.

Тот самый универсал. И её собственная.

Значит, тот безумец зацепил её минивэн и швырнул его в сторону.

Оливия попыталась метнуться вбок, споткнулась и рухнула на каменную твердь земли. Чувства обострились до предела: даже в этот миг она различила запах стылого снега и сырой пашни.

Значит, я умру не в асфальтовом кармане у трассы, а на бранденбургском свекольном поле, подумала она.

— Альма! — выкрикнула она, потому что последняя мысль на земле не должна быть такой будничной, она должна быть о дочери.

Скорчившись, Оливия поразилась тому, как растягивается время в преддверии смерти. Словно миновала вечность, а позвоночник всё ещё цел, и мозг не расплющен под колёсами нападавшего.

Она почувствовала порыв воздуха, даже с закрытыми глазами ощутила пронесшуюся мимо тень, распахнула веки — и поняла: падение было лучшим, что могло с ней случиться. Две машины разминулись прямо перед ней, разойдясь буквой V. Прыгни она в сторону — одна из них перемолола бы её.

Её автомобиль закрутило вправо, а Volkswagen с воющим мотором пронёсся мимо и ринулся дальше по полю. Дальше и дальше, пока, приторможенный несколькими буграми, не врезался в охотничью вышку. Раздался пронзительный, режущий слух треск. Оливия, всё ещё лежа на земле, услышала, как ломается дерево и рвётся металл. Универсал взбрыкнул, словно конь на родео, и, пока вышка складывалась карточным домиком, машину засыпало обломками балок.

Оливия поднялась, озираясь.

— Элиас? — крикнула она, но вокруг не было ни души. И ответа тоже.

Она кое-как встала на ноги и, пошатываясь, уставилась на Volkswagen. Крышка багажника распахнулась. Горящие задние огни превратили её в окровавленную пасть.

— ЭЛИАС!

Никакой реакции.

Студент исчез, и это почему-то злило. В экстремальном стрессе Оливию бросало в ярость — одно из открытий, сделанных ею о себе ещё в университете. Однажды на Александерплац её окружила группа подростков, пытаясь сорвать сумку. Она не колебалась ни секунды: вычислила вожака, влепила ему звонкую пощёчину, а затем ударила между ног. Нападавший молча осел на колени, остальные разбежались. Лишь дома Оливия осознала, как ей повезло и чем могла бы обернуться эта слепая вспышка, столкнись она не с тем противником.

Профессор тогда сказал, что у неё есть «душевный предохранительный клапан»: под давлением он срывается, выпуская наружу накопленную, давно погребенную детскую агрессию.

И сейчас, без нескольких минут пять утра, в зимней темноте, на поле под Гроссбереном, этот клапан снова сорвало. Словно разряжающаяся злость дала ей отдачу — толкнула вперёд и заставила почти бегом рвануть по полю к опрокинутой вышке и искорёженному кузову под ней. Она понимала, что это безрассудно и смертельно опасно: без оружия, без помощи, в темноте подходить к машине, чей водитель секунды назад пытался её убить. Но остановиться не могла. Миндалина — аварийная сигнализация её мозга — взяла управление на себя, не оставив места здравому смыслу.

— Кто ты такой?! — услышала Оливия собственный крик, обращённый к невидимому водителю машины смерти.

Не добежав и метра, она снова споткнулась — прямо перед закрытой водительской дверью.

На коленях она поползла дальше и вдруг рассмеялась. Снова нелепая реакция. На мгновение она представила, как будет объяснять Юлиану эту абсурдную сцену; потом вспомнила, что Юлиан больше не тот мужчина, которому она доверяет; потом ей захотелось разрыдаться, и это лишь раздувало ярость. Её раскалённую, выжигающую всё, кристально чистую ярость выживания — в десять тысяч раз сильнее, чем тогда, на Александерплац. Она и не думала, что такое возможно усилить. Она дёрнула водительскую дверь — та не была заклинена, открылась легко — и Оливия увидела руль, сиденье, кабину, лишь слегка вмятую балкой… и усомнилась в собственном рассудке.

Пусто?

Никого, кого можно было бы опознать, вытащить наружу и заставить отвечать?

Оливия не верила своим глазам. Как такое возможно?

Словно машину вели дистанционно.

От «водителя смерти» не осталось и следа.

Но мотор работал, приборная панель светилась. Из радио тихо, издевательски тихо, звучала «Last Christmas». Оливия с радостью зажала бы уши и закричала, но взгляд приковал экран.

Она дышала урывками, хрипло. Облака пара ударялись о подсвеченный дисплей. Картинка была точь-в-точь как в её собственной машине. Здесь тоже был включён навигатор.

Этого не может быть. Это нереально.

Впервые в жизни она поверила, что может стать жертвой тех самых галлюцинаций, о которых ей так часто рассказывали пациенты.

Казалось, Wham поют всё громче, дыхание несётся всё быстрее, и в эту секунду это имело куда меньше отношения к её сантаклаусофобии, чем…

…к адресу. 95129 Рабенхаммер.

Так и было написано в правом нижнем углу — белым по тёмно-синему. Рядом: оставшееся время в пути — 3 часа 14 минут.

Альма — «Календарная девушка» — Элиас — Франкенвальд — Валленфельс — Рабенхаммер.

Это не могло быть совпадением.

Ярость Оливии схлынула.

Ей хотелось только одного: исчезнуть отсюда, вернуться к дочери, убраться прочь от этого места, которое, казалось, становилось всё чернее. На миг в её вихре чувств верх взяла сантаклаусофобия и ударила без жалости.

И не только она.

Оливия ещё успела ощутить, как темнота вокруг тяжелеет и сгущается, будто набежавшие тучи сожрали луну. Потом кто-то словно щёлкнул выключателем. Щелчок напомнил ей старый рубильник в домашней прачечной, только звук был суше — так щёлкает предмет, встречаясь с её черепом.

Кто-то сфотографировал её: вспышка обожгла, была мучительно яркой, и за миг до того, как она поняла, что это, возможно, её собственное сознание делает последний снимок перед тем, как кануть в небытие, она рухнула в бездонную, лишённую сновидений пустоту.

 

Отправить