Не прошло и десяти минут, как дом опустел. Гости прощались с нарочитой вежливостью, расточая благодарности, адвентские пожелания и клятвенные обещания заглянуть снова — и непременно увидеть завтра свечу в окне.

При этом Валентина сильно сомневалась, что они поверили в ее наспех состряпанную ложь:

— Понятия не имею, что это за веревка! Наверное, мрачная шутка прежних жильцов. Я сама ее впервые вижу!

Но они уже торопливо собирали свою посуду, натягивали куртки и обувались. Дольше всех задержался местный терапевт, но и он наконец оказался на пороге.

— Не думаю, что эта петля — от женщины, что жила здесь до вас, — произнес Герт тяжелым, проспиртованным языком. — Я осматривал ее раны. Она не производила впечатления самоубийцы. Наоборот. Она была до смерти счастлива, что выбралась из этого дома.

— О ком вы говорите? — вырвалось у Валентины, хотя сейчас ей больше всего хотелось, чтобы этот врач просто исчез.

— О вашей предшественнице. Упала с лестницы от испуга. Но так и не сказала, что ее напугало. А вы скажете?

— Что?..

Он посмотрел на нее так, как смотрит шахматист на соперника за миг до мата.

— Скажете мне, что здесь произошло, когда вам скоро понадобится моя помощь?

С этими словами Герт развернулся и, сжимая в руке бутылку пива, растворился в холодной тьме.

Валентина заперла дверь, прижалась лбом к холодному стеклу и, закрыв глаза, прислушалась к собственному сбивчивому дыханию.

О, черт.

Неужели она все испортила? Может, бросить все, отменить план? Сомнения, тяжелые, как валуны, грозили ее раздавить.

Что ты наделала, Валентина? Идиотка. О чем ты вообще думала?

Теперь вся деревня будет судачить о ней, как о городской сумасшедшей. А если кто-нибудь решит «проверить, как она», или, хуже того, вызовет психиатрическую помощь, ее плану конец.

В бессильной ярости она ударила кулаком по деревянной раме. Дверь содрогнулась и глухо загудела.

Она снова открыла глаза, повернулась к вешалке и застыла.

Ее взгляд метнулся к входной двери. Она обернулась. И начала лихорадочно осматривать все вокруг. Сначала прихожую, потом каждую комнату. Заглянула даже в подвал, хотя это было бы уж совсем невероятно. После второго круга по дому сомнений не осталось.

Его больше нет.

Тяжелое коричневое пальто из замши со светлой овчиной исчезло. Его не было ни в одной из комнат, и оно не висело на вешалке, где теперь одиноко болталась ее черная пуховая куртка.

Но не это заставило ее инстинкт бегства снова забить тревогу.

Пальто могло пропасть. Теоретически кто-то из гостей мог забыть его здесь раньше и теперь забрать. Или кто-то узнал вещь приятеля и решил ее вернуть. Но невозможно было представить, что в такую погоду кто-то отправился бы вниз по заснеженному склону в одном-единственном ботинке.

И тем не менее он стоял посреди коридора пустого, покинутого дома: одинокий, огромный сапог из гладкой, блестящей кожи. Начищенный до сияния, словно его выставили для Святого Николая.

Это было нелепо, безумно, но Валентина не смогла удержаться. Она взяла в руки тяжелый, пахнущий пчелиным воском сапог и, не решаясь засунуть внутрь пальцы, перевернула его.

Господи!

Хотя она почти ожидала этого, сдержать короткий, сдавленный вскрик не удалось: из голенища что-то выскользнуло и упало к ее ногам.

Она подняла находку.

Крошечный мятный конверт — тот самый, что лежал во внутреннем кармане пальто. Но за то время, пока он успел исчезнуть из одной вещи и появиться в другой, он изменился.

На лицевой стороне теперь красовалась цифра «1», выведенная толстым винно-красным фломастером — таким же, какой принесла она сама.

С тем же угловатым почерком, что и тогда. В Лоббесхорне.

Это… мой почерк?

Дрожащими пальцами Валентина разорвала конверт. Внутри была маленькая карточка, которая — словно по волшебству — тоже преобразилась. Пустой клочок бумаги превратился в послание, испещренное крошечным печатным текстом.

Это реально — или очередное видение, как та тень в вонючем подвале?

Она провела большим пальцем по острому краю карточки и порезалась. Кровь, вкус которой она ощутила, сунув палец в рот, стала последней деталью в механизме машины времени, которая с лязгом швырнула ее в прошлое.

Она снова чувствовала себя шестнадцатилетней — как в тот первый раз, когда ее заставили открыть адвент-календарь особого рода. Календарь не с шоколадом и мармеладом, а с темнотой, страхом и болью. Календарь, где за каждой дверцей ее ждало стихотворение. Такое же, как на карточке, которую она сейчас держала в дрожащих руках.

«Дверца 1:

Коль ты читаешь — слишком поздно,

Я тот, кто больше не уйдёт.

Мой взгляд незрим, мой голос грозен,

Пока порядок не придёт.

 

Мне срок был дан её рукою,

И я не в днях веду свой счёт.

Своей единственной тропою

Мой приговор тебя ведёт.

 

Я назову, какие двери

Тебе отныне отворять,

Какие страшные потери

Во искупление принять.

 

За грех, что душу разъедает,

Себя сломай и превозмочь.

Тот, кто себя не потеряет,

Не сможет пережить и ночь.

 

Хочешь проснуться утром зрячей?

Пусть полумёртвой, но живой?

Свободной, пусть и чуть не плача,

Омытой кровью с головой?

 

Тогда сейчас, любой дорогой,

Забыв про страх и суету,

Ищи заветную, вторую,

Спасительную дверцу ту».

Валентина до боли впилась зубами в костяшки пальцев, силясь проглотить рвущийся наружу крик. Но унять призраков прошлого, призраков десятилетней давности, она была не в силах.

 

Отправить