Семь часов спустя.

Роман Штрахниц.

 

Ни похмелья. Ни тошноты.

Это было первое, что он осознал, вынырнув из небытия. Впервые за долгие месяцы он открыл глаза без ощущения, что его череп раскалывают изнутри топором. Но облегчения это не принесло. Вместо привычной головной боли пришло иное чувство: его горло словно превратилось в открытую рану, которую какой-то садист обмотал раскалённой колючей проволокой, вымоченной в соли.

— Ты меня слышишь?

Штрахниц кивнул — и тут же пожалел об этом: «проволока» врезалась глубже. Он хотел нащупать тревожную кнопку, шнур от которой болтался у изголовья, но тело отказалось повиноваться.

— Ты очнулся. Хорошо. Это очень хорошо…

Человек, сидевший у постели, не был врачом, хотя мешки под его глазами — набухшие, размером с использованные чайные пакетики — вполне подошли бы хирургу после двух суток непрерывных операций. Потребовалось несколько секунд, чтобы сквозь пелену узнать в седеющем мужчине собственного отца. Заслуженного комиссара в отставке.

Ну конечно. Кто же ещё.

— Где я? — спросил он.

Голос звучал так, будто он прополоскал горло битым стеклом с хлоркой.

— В клинике «Святого Мартина». Тебе повезло: местные хирурги знают своё дело.

Где-то на периферии зрения ритмично попискивал монитор. Это объясняло переплетение трубок и манжету тонометра на левом предплечье.

— Что… случилось? — прохрипел он, пытаясь сглотнуть вязкую слюну, но боль пресекла попытку.

— Ты не помнишь? — в голосе старика прозвучало странное, почти ликующее напряжение.

Штрахниц заставил свой мозг работать. Он скосил глаза на окно справа. Дневной свет. Значит, прошла ночь. Последние воспоминания тонули во тьме. Вкус дешёвого алкоголя утром. Звонок диспетчера. Женщина, заказавшая пиццу, чтобы завуалировать мольбу о помощи.

«Я рядом!» — так он ответил, принимая вызов.

Дальше память превращалась в разорванную киноленту. Входная дверь. Электрощиток с цифрой. Спальня. Кровать. А потом — кровавое месиво в ящике. И пустота.

Штрахниц попытался прочистить горло — ощущение было такое, словно по связкам прошлись наждаком.

— Вы взяли его? Преступника? — он с трудом поднял руку и коснулся толстой повязки на шее.

— Слушай меня внимательно, — отец наклонился ближе, его голос упал на пол-октавы, став пугающе властным. — Очень важно, чтобы ты осознал, что на самом деле произошло в доме «Лесная тропа». Ты меня понял?

Штрахниц едва заметно качнул головой, чувствуя, как мысли начинают путаться, словно в кислотном тумане.

— Это был пёс.

— Пёс? Где… то есть, как?..

— Бродячий пёс. Ты приехал на вызов в пустующий дом. Там на тебя набросился одичавший кобель. Должно быть, его случайно заперли, он несколько дней не видел еды. Ты стал для него добычей.

Густой баритон отца сменил тональность на почти отеческую, успокаивающую:

— Похоже, ты оказался ему не по зубам, сынок. Тварь сбежала.

Штрахниц почувствовал, как на него наваливается свинцовая тяжесть. Снотворное или обезболивающее наконец добралось до мозга, утягивая его на дно.

— А женщина? — успел выдохнуть он. — И моя коллега… Самира…

— Какая женщина?

— Жертва. В бельевом ящике… Она была вся в крови. Вы же нашли её палец!

— Её что?..

Веки Штрахница отяжелели, словно налились бетоном.

— В печи… была цифра. И стих… — бормотал он, теряя связь с реальностью.

 

Скрыта в ящик, тра-ля-ля!

Вечер смерти ждёт тебя!

 

Чёрт, как же там было дальше?

Стены палаты задрожали и поплыли, как плохая голограмма. Голос отца доносился словно из-под воды, но слова вбивались в сознание гвоздями:

— Тише, сынок. Успокойся. Как я уже сказал, тебе нужно это уяснить — для любого, кто будет задавать вопросы: в доме никого не было. Ни жертвы, ни крови, ни пальцев, ни цифр. И уж тем более никаких стихов.

Это невозможно.

— Не забивай себе голову. Врачи говорят, что спутанность сознания и ложные воспоминания после такой травмы и кровопотери — обычное дело. Особенно… если пациент страдает от алкогольной интоксикации.

Штрахниц почувствовал тяжёлую руку на своём плече. Ему хотелось сбросить её, схватить отца за грудки, притянуть его одутловатое лицо к своему и прорычать прямо в ухо:

«Да, я, может быть, и пьяница. Но я не псих. Мне это не приснилось. Прекрати делать из меня идиота!»

Но он не смог выдавить ни звука. Темнота поглощала его.

И в тот момент, когда сознание почти угасло, его пронзила последняя мысль. Одно словосочетание из того проклятого стихотворения в «Лесной тропе». Он не мог вспомнить весь текст, но эти два слова вспыхнули в мозгу неоновой вывеской:

«Календарная девушка».

Он не понимал почему, но это словосочетание ударило током, вызвав липкий озноб во всём теле и принеся последнюю, страшную вспышку ясности:

Валентина Рогалль.

На долю секунды всё сложилось в единый, чудовищный узор. Пазл сошёлся. Но мир уже потерял плотность и растворился в самой глубокой черноте, которую когда-либо знал его разум.

 

Отправить