Хотя бы что-то. Папка была до смешного тонкой — Оливия поняла это в тот самый миг, когда ее пальцы коснулись хлипких листов.

— Что там написано? — спросила она, пытаясь угадать по лицу Элиаса, успел ли он заглянуть в дело, но тот лишь пожал плечами.

— Не было времени. Я просто схватил его, вы ведь сами просили.

— Понятно.

Хотя слово «прочитать» здесь было бы слишком громким. На нескольких страницах текста почти не было — лишь жирные черные полосы и прямоугольники цензуры.

— Что это за дрянь? — прошипела она, тыча листами Элиасу в лицо, будто это он, ее прилежный аспирант, лично орудовал черным маркером.

Она сдвинула кофейные чашки в сторону и разложила страницы на столе.

— По-моему, это очень показательно, — совершенно серьезно сказал Элиас.

— Да неужели? — язвительно отозвалась Оливия, едва сдержав ядовитое замечание о том, что скоро черная полоса появится и у него на лбу. Она не хотела быть несправедливой. Он не виноват в ее сокрушительном разочаровании. На одно короткое, предательское мгновение ей показалось, что спасение Альмы стало ближе на целый шаг.

— Тут закрашено столько, что в принтере Валленфельса, должно быть, кончились чернила. Но прошу, просвети меня, какие выводы ты способен извлечь из этой макулатуры.

— Сам факт, что столько скрыто, уже примечателен, — заметил Элиас. — Будто досье Альмы — документ государственной важности. Можно подумать, ваша дочь — шпионка, чье происхождение подлежит строжайшему засекречиванию… если бы ей не было одиннадцать.

— Спасибо, что напомнил, — процедила Оливия, скрепя сердце соглашаясь с ним.

— И еще кое-что бросается в глаза: сам начальник ведомства не имеет доступа к полной версии, — продолжил Элиас.

— Что подводит нас к вопросу: зачем он вообще это распечатал? — пробормотала Оливия больше себе под нос, чем студенту, и придвинула листы ближе.

Странно.

Дата сопроводительного письма — лето одиннадцать лет назад, — название ведомства, адрес, имена и телефоны контактных лиц были видны. Как и оглавление, перечислявшее стандартные разделы дела: заявление, мотивационное письмо, официальные заключения. Но этих страниц Валленфельс не распечатал вовсе. После титульного листа сразу шла седьмая страница — та, где содержались сведения о ребенке и его биологических родителях. Однако весь раздел, посвященный происхождению Альмы, был вымаран почти начисто. Уцелела лишь горстка фраз.

Немногие уцелевшие строки казались Оливии иероглифами. Все они были выдернуты из ранних медицинских заключений о состоянии матери.

В одном месте значилось:

«Ответственный врач просит все контакты и согласование времени приема осуществлять только через центральную!»

Рядом — неразборчивая приписка от руки:

«üü rpeüewirü»

Оливия перевернула еще два листа и наткнулась на более длинный, читаемый абзац:

«Мать, отказывающаяся от ребенка, 26 лет, в своих бессвязных речах упоминает конкретных лиц. В первую очередь женщину по имени Андреа, а также некую Стеллу. Первые издевательства со стороны упомянутых лиц, предположительно, начались еще в школьные годы. Ключевое слово: «календарь покаяния». Десять лет спустя пациентку вновь посетили Стелла и Андреа. Розыскные мероприятия проводить с предельной осторожностью».

— Интересно… Значит, мать Альмы травили в школе, — пробормотала Оливия и по просьбе Элиаса прочла фрагмент вслух.

— Но это же маловероятно, правда? — спросил он. — Ну, что молния бьет в одно место дважды. Сначала в школе, а потом снова — через десять лет?

Оливия покачала головой.

— Наоборот. Это более чем вероятно. Если бы ты читал мою диссертацию, тебя бы это не удивляло. Существует масса виктимологических исследований, посвященных типологии жертв. Общепризнанный факт: некоторые люди подвержены риску стать жертвой преступления гораздо чаще других, — отчеканила она почти лекторским тоном. — Например, старики, слабые, беззащитные. Проститутки, которых клеймят уже самим родом их занятий. Цвет кожи, который становится триггером для расистов. Но и поведение, любая «непохожесть» характера может пробудить в преступнике архаичный импульс к насилию.

Оливия постучала пальцем по странице.

— Особенно в школе. Ключевое слово — моббинг. Правящая «клика» стремится доказать свое превосходство над одиночкой. — Она вздохнула. — Нередко это запускает порочный круг. У жертвы школьной травли душевные раны часто видны невооруженным глазом: в осанке, в неуверенных жестах, в скованной речи. Она начинает транслировать еще более отчетливые сигналы уязвимости — те самые, по которым хищник безошибочно узнает свою жертву.

Она снова покачала головой.

— Так что нет, я не нахожу странным, что, как ты выразился, молния ударила в нее дважды. Скорее всего, в таких случаях она бьет гораздо чаще.

Оливия читала дальше.

Следующие абзацы вновь скрывались под черной плашкой. Затем шло:

«Также состояние здоровья матери исключает любые контакты с усыновителями в будущем. Ведомство рекомендует удовлетворить заявление в первоочередном порядке, поскольку при дальнейшем развитии ситуации дееспособность биологической матери может быть поставлена под сомнение, что повлечет за собой изменение процедуры».

— Недееспособность? — донесся до нее голос Элиаса.

Оливия недоверчиво вскинула голову. Аспирант сидел напротив, а этот абзац она вслух не читала.

— Ты же сказал, что не успел заглянуть в дело?

— Я умею читать вверх ногами, — отрезал он с такой интонацией, будто говорил: «Я умею завязывать шнурки».

Слепящий свет фар выхватил зал из полумрака, на миг залив его почти дневной яркостью: серебристо-серый универсал «Фольксваген» втиснулся на парковку прямо перед панорамными окнами. Оливии пришлось зажмуриться, пока не заглох мотор. Правая фара была неисправна и светила лишь тусклым габаритом.

— Вы никогда не встречались с биологической матерью Альмы? — спросил Элиас.

Оливия отвела взгляд от машины. Водитель заглушил двигатель, но выходить не спешил.

— Нет. Тогда все случилось очень быстро, — ответила она. — Не было никакого…

Она осеклась.

Она могла бы рассказать ему, что с момента их с Юлианом заявления до решения суда прошло всего полтора года. Восемнадцать месяцев дотошных проверок: финансового положения, жилищных условий, педагогических взглядов и психологической устойчивости. Особенно тщательно изучали, смогла ли Оливия смириться со своим бесплодием — последствием детской автокатастрофы.

Она могла бы поведать Элиасу о кипах документов — мотивационном письме, свидетельствах о рождении, медицинских справках, выписках об отсутствии судимости, — которые они собирали перед бесконечными собеседованиями с соцработниками. Рассказать о своем паническом страхе, что ее отсеют из-за сантаклаусофобии. Она скрывала ее, но боялась, что ее склонность к паническим атакам все же проявилась на одной из встреч. А потом раздался звонок: готовы ли они рассмотреть «инкогнито-усыновление» новорожденной? Никаких встреч с биологическими родителями, никакой информации об обстоятельствах отказа.

Она могла бы выложить ему все это. Включая и ту правду, что ей было плевать на условия — лишь бы утолить мучительную жажду материнства. Лишь бы ребенок с самого начала считал ее родной матерью и никогда в этом не усомнился.

Но зачем?

Элиас, быть может, и был ее лучшим студентом, но не другом и не психотерапевтом. Поэтому она ограничилась сухим фактом:

— Нет. Контакта с биологической матерью Альмы у нас не было. И теперь я начинаю понимать почему.

Ее взгляд снова метнулся за окно. Если водитель и вышел, она этого не заметила. Может, откинул сиденье, чтобы вздремнуть. В темном салоне никого не было видно.

— И почему же? — не унимался Элиас. — Что вы начинаете понимать?

— Вчера Валленфельс сказал мне, что не может назвать имена биологических родителей, потому что это угрожает жизни матери.

— Что это значит?

— Сначала я тоже не поняла. Но теперь у меня есть версия. Смотри, здесь все черным по белому. — Она ткнула пальцем в абзац. — У матери Альмы были серьезные проблемы со здоровьем. Настолько серьезные, что их зафиксировали в документах одиннадцать лет назад. Что это могут быть за проблемы, которые обостряются от контакта с собственным ребенком?

Элиас с легкостью ответил на вопрос уровня первого семестра:

— Психопатологические.

— Именно. И какие, например?

— Хм… Послеродовая депрессия?

Оливия покачала головой.

— Маловероятно. Здесь говорится об ожидаемом ухудшении вплоть до недееспособности. Такой прогноз при послеродовой депрессии был бы крайне смелым. К тому же она обычно развивается постепенно, и большинство женщин справляются с уходом за ребенком. Альме было два дня от роду, когда от нее отказались. Значит, причины расстройства либо существовали до родов, либо были вызваны тяжелейшей родовой травмой, а не тем, что мы зовем «обычной» депрессией. Кроме того, в этом состоянии встреча с ребенком опасна скорее для младенца — если мать в редчайших случаях вынашивает мысли о причинении ему вреда. А здесь, похоже, все наоборот: ребенок пагубно влияет на мать. И наконец, — это главное, — я никогда не слышала, чтобы такая фаза длилась одиннадцать лет.

Оливия сама не заметила, как перешла на менторский тон. Она говорила так громко, что водитель грузовика в шапке «Вольво» обернулся в их сторону.

— Тогда какова ваша версия? — спросил Элиас почти шепотом.

— Бредовые идеи. Мать Альмы не видит в ребенке дочь. Ее вид запускает в ее сознании кошмарное видение, которое ее разрушает. — Оливия подавила зевок. Если она не хотела отключиться за рулем на обратном пути, ей придется сделать еще глоток этой кофейной бурды. — Впрочем, я могу ошибаться… Да что я вообще знаю, — устало добавила она. — Уверена я лишь в одном: я должна найти биологических родителей. Шанс, что кто-то из них подойдет как донор, ничтожен, — если они вообще живы, — но я не могу упустить и его. — Она потянулась к телефону.

— Обязательно? Может, я вас отвезу? — спросил Элиас. Видимо, он и экраны телефонов читал вверх ногами — впрочем, логотип такси-приложения был достаточно крупным.

— Это слишком долго. Ты живешь в другой стороне, а мне нужно как можно скорее…

Оливия осеклась. Слово «домой» застряло в горле.

— …к Альме, — закончила она.

Пусть это и означало вернуться к Юлиану. Но она не хотела снова исчезнуть, пока дочь не проснулась — вся в поту, в страхе, с кровавым кашлем. Если уж она не могла дать Альме стволовые клетки, то могла подарить ей хотя бы свою любовь. И потом, у Альмы наверняка накопилась тысяча вопросов об усыновлении, которое Оливия так долго скрывала.

Не меньше вопросов, чем у меня — о воскресшем из мертвых дедушке Вильгельме.

Она бросила взгляд на часы. 4:23. Сегодняшние лекции придется отменить. Пожалуй, и все остальные до конца недели. Может, удастся урвать час сна на диване, прежде чем Альма проснется, но Оливия в это не верила. Обрывки этого дела не дадут ей уснуть. Дома она вооружится лупой — вдруг удастся что-то разглядеть сквозь чернила цензора.

— А что насчет сноски? — спросил Элиас.

— М-м? — Оливия оторвалась от телефона.

— Звездочка в конце предложения. Кажется, она ведет к примечанию, которое я нашел на одиннадцатой странице.

Оливия отложила телефон и взяла нужный лист. Принтер зажевал бумагу, и нижняя строка отпечаталась лишь частично. По сути, это была просто последовательность цифр: 95129

— Номер дела? — предположил Элиас.

Оливия покачала головой. Слишком коротко. Ни букв, ни дефисов, ни косых черт.

— Ни одно уважающее себя ведомство в Германии не присвоит делу такой примитивный номер. Скорее код. Или номер бланка.

Телефон на столе зажужжал, словно умирающая оса.

Черт. Ближайшее такси — в пятидесяти минутах езды. Сможет ли она заставить себя бросить здесь Элиаса на такой срок? Новая волна самобичевания подкатила к горлу: в конце концов, это она втравила его в эту историю с Валленфельсом. Где он сначала… Стоп.

Как и тогда, в залитой кровью спальне чиновника, она инстинктивно начала искать глазами пути отхода.

— Как ты вообще попал к нему в квартиру? — спросила она с внезапной тревогой, заметив указатель аварийного выхода у игровых автоматов.

— К Валленфельсу? Дверь была не заперта. Я просто вошел.

Оливия впилась в него взглядом, выискивая малейший сбой в мимике, любое отклонение от нормы. Но аспирант моргал с той же частотой, что и всегда, и привычно взъерошил волосы, когда она задала следующий, главный вопрос, от которого ему так просто было не отвертеться:

— Зачем ты пошел в спальню? Ты нашел дело в кабинете. Ты получил то, за чем пришел.

Элиас тяжело сглотнул. Опустил голову. Бросил взгляд на дальнобойщика, который поднялся и пошаркал в сторону туалета.

Тихо, будто опасаясь, что их подслушают, он произнес:

— Я услышал звуки.

— Какие?

— Стон… и крик.

Оливия нервно заправила прядь волос за ухо.

— Валленфельс кричал?

— Нет.

Она впервые видела, как Элиас отпил свой кофе, наверняка уже ледяной. Но следующие его слова обожгли ее, словно он без предупреждения плеснул ей в лицо кипятком.

— Не Валленфельс. Это была женщина. В его спальне кричала женщина!

 

Отправить